Правнук Петра - Алексей Лапышев Страница 3

Я посмотрел на Петра Шувалова.

— Но раз вы решили вынести дело на свет — решим его до конца.

Он усмехнулся.

— Смело для человека, чьи права держатся на бумаге.

— Права Рюрикова дома держатся не на бумаге. Бумага лишь подтверждает то, что уже было дано кровью, законом и памятью.

Я обвёл взглядом зал.

— Рюрик дал начало Руси. Пётр Великий возвёл Россию в число держав. Их кровь не может быть игрушкой в руках придворных партий. Я не требую от вас любви. Не прошу милости. Не обещаю каждому удобства.

Голос мой стал твёрже.

— Я требую решения.

Где-то за спиной тихо скрипнул стул.

— Или вы признаёте законного наследника дома Петра. Или прямо, перед Богом и Россией, объявляете, что престол отныне принадлежит не праву, а тому, кто успеет первым собрать вокруг себя гвардейцев, золото и иностранных советчиков.

Воронцов медленно отвёл взгляд.

Трубецкой сжал губы.

Пётр Фёдорович побледнел ещё сильнее.

Я повернулся к нему.

— Пётр Фёдорович, я не ищу вашей смерти и не отнимаю вашей чести. Но престол не место для двух государей. Перед вами — свидетельства крови, воли покойной государыни, Церкви и государства. Признайте право — и Россия не станет вашей тюрьмой. Отвергните его — и вы сами выберете путь против России.

Пётр шагнул вперёд.

Лицо его исказилось.

— Вы хотите, чтобы я… чтобы я поклонился неизвестному человеку?

— Нет, — ответил я. — Я хочу, чтобы вы не втянули страну в кровь ради трона, который вам не принадлежит.

— Я — наследник!

— Вы были им, пока Россия не знала правды.

Он рванулся рукой к шпаге.

Екатерина мгновенно схватила его за запястье.

— Пётр Фёдорович, — сказала она тихо.

Но в этой тишине было больше приказа, чем в крике.

Он повернулся к ней.

— Отпусти!

— Не здесь.

— Они…

— Не здесь, — повторила она.

Он выдернул руку, но шпагу не обнажил.

И тогда поднялся генерал-фельдмаршал Бутурлин.

Он был стар. Старше почти всех в зале. Его лицо испещрили морщины, рука опиралась на трость, но стоял он прямо.

Он долго смотрел на бумаги.

Потом на меня.

Потом на знамёна у стен.

— Я служил при государях, — начал он. — И видел, как гибнут царства не от слабости врага, а от нерешительности своих.

Он снял с пояса шпагу.

Медленно обнажил её.

Сталь блеснула в холодном свете окон.

— Бумаги я видел. Церковь свидетельствовала. Кровь его названа. Гвардия стоит.

Он повернулся ко мне.

— Мне не нужен государь удобный. Мне нужен государь законный и способный держать Россию.

Фельдмаршал склонил шпагу.

— Я, Александр Борисович Бутурлин, признаю Даниила Петровича Романова законным императором Всероссийским. И присягаю ему — перед Богом, армией и собственной честью.

В зале стало тихо так, что я услышал, как где-то за стеной глухо ударил барабан.

Первым после Бутурлина поднялся Долгоруков.

— Дом Долгоруковых признаёт государя, — сказал он. — Не ради милости, а ради права и России.

Юсупов склонил голову.

— Я воспитывал его не для тихой жизни. Я свидетельствую за его кровь, разум и честь. Перед вами — государь.

Шереметев ничего не сказал.

Просто шагнул ко мне.

И опустился на одно колено.

Это было сильнее любой речи.

Хозяин дворца. Генерал. Один из богатейших людей России. Человек, который мог бы попытаться сделать из меня удобную фигуру.

Он не сделал.

Он признал государя.

— Да здравствует император Даниил Петрович! — первым выкрикнул кто-то из офицеров.

— Да здравствует государь!

— Слава России!

Крик поднялся в зале, ударился в высокие потолки, вылетел в распахнутые двери.

И почти сразу его подхватили снаружи.

Гвардейцы.

Солдаты.

Люди на площади.

— Да здравствует император!

Вот теперь решение действительно стало необратимым.

И именно тогда Пётр Шувалов выпрямился.

— Нет, — сказал он.

Шум оборвался.

Граф стоял бледный, но глаза его были холодными.

— Нет. Я не признаю самозванца. И не признаю собрания, собранного под караулом.

— Осторожнее, граф, — заметил Долгоруков.

— Мне нечего терять от осторожности, князь.

— Ошибаетесь. У вас ещё есть честь.

Шувалов посмотрел на меня.

— Если ты называешь себя наследником древней крови, докажи хотя бы то, что умеешь отвечать за свои слова как мужчина.

Он обернулся.

— Иван!

Из ряда Шуваловых вышел Иван Иванович.

Молодой, красивый, безукоризненно одетый. Тот самый, кого при дворе любили за мягкие речи, книги, театр, меценатство и умение никого не раздражать.

Сейчас он не улыбался.

— От имени Петра Фёдоровича, — сказал он, — я не признаю твоего права. И вызываю тебя на суд чести.

Я посмотрел на него.

— На поединок?

— На поединок.

— Прямо здесь?

— Если ты не боишься.

— Я боюсь, — честно сказал я. — Но не тебя.

Анна тихо выдохнула.

Я почувствовал, как её пальцы на секунду сжали мою ладонь.

— Дан, — сказала она почти неслышно.

— Всё нормально.

— Ты всегда так говоришь перед тем, как становится совсем не нормально.

Я шагнул вперёд.

Шереметев хотел остановить меня.

— Государь…

— Нет, Пётр Борисович. Если я сейчас спрячусь за ваших людей, завтра каждый второй дворянин решит, что престол взял трус.

— А если вы погибнете?

— Тогда у вас будет очень плохое утро.

В старом зале быстро отодвинули кресла и столы. Никто не протестовал. Даже архиереи молчали.

В такие минуты старые традиции становились сильнее любых законов.

Шереметев протянул