Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов Страница 6

— Голубчик. Вы понимаете, что вы тут написали?

— Понимаю, Карл Фёдорович. Написал я тут, чем нам платить за то, чтобы к Крещению больница наша была больницей, а не мертвецкой.

Робек взял лист у него из рук. Читал он долго, шевеля бровями, и на середине хмыкнул.

— Бельё жечь, — проговорил он. — Всех брить. Солому менять всякую неделю и старую в огонь. Служителям иметь особое платье и в нём за порог пристройки не выходить. Ведро и корыто на каждую половину своё, и с меткой. Мыть руки после всякого больного, хотя бы и здоров он был с виду… — Он поднял на меня глаза. — Салтыков, вы это откуда взяли? Такого не пишут ни в одном наставлении, какие я читал за сорок лет.

Вопрос был честный, и на него следовало отвечать честно, насколько позволяла моя лживая жизнь.

— Взял из своей головы, Михаил Михайлович. И из того, что видал, — я подошёл к столу. — Дозвольте не науку, а цифры. Из сорока одного нашего раненого нынче жар у семерых. Раны у них были не хуже прочих, лежат они на тех же полах. Отчего же у одних жар, а у других нет? Оттого, что зараза ходит не по воздуху, а через руку, тряпки и бельё, из одной постели в другую. Дом, где строго, теряет одного. Дом, где всё вперемешку, хоронит троих. Я вам это уже говорил, а нынче зову испытать делом.

— Испытать, — повторил Робек.

— Штосс уже считает обе половины порознь. Дайте мне сроку до Крещения и дозвольте держать пристройку по моим правилам. Ежели в ней помрёт больше, чем в палатах, я сам первый признаю, что дурил, и правила эти сожгу при вас.

Мейер снова надел очки, что означало у него высшую степень внимания.

— А ежели меньше?

— А ежели меньше, вы напишете об этом бумагу и подадите её выше. Со мной или без меня, мне всё равно, лишь бы её прочли.

Робек побарабанил пальцами по столу, взял перо и подписал мой лист внизу, размашисто, не читая по второму разу.

— Подписываю потому, что вы мне за полгода ни разу не солгали, — сказал он. — А не потому, что понял. С Фомой Игнатьевичем объясняйтесь сами, и с отцом Афанасием тоже. Я в эту войну не полезу, у меня своих три.

Фома Игнатьевич встретил меня в кладовой, среди мешков, и, увидав в моей руке лист с подписью, вздохнул так, что задрожало пламя лучины.

— Опять. Ох, батюшка, что ж вы за человек. Только уложились со сверхштатным, всё посчитано…

— Бельё жечь придётся, Фома Игнатьевич.

Он сел на мешок.

— Казённое, — выговорил он тихо. — Инвентарное. С номером. Сто с лишним рубах, портки, рогожи. Вы знаете, что мне за это будет? Мне за это будет не выговор. Мне за это будет начёт, вот что мне будет. Из моего жалованья, до могилы, а вдове моей после меня доплачивать.

Тут он был совершенно прав, и спорить с этим было нечем. Растрата казённого имущества в этом веке считалась делом куда более серьёзным, чем смерть полусотни солдат от горячки. Солдаты по описи не значатся. Рубахи значатся.

— Стало быть, жечь не станем, — сказал я.

Он поднял голову с недоверием.

— То есть как?

— А так. Жечь мы будем не бельё. Мы его будем вываривать. — Я присел на соседний мешок. — Слушайте, как это ляжет в вашу бумагу. Пункт первый. Бельё, снятое с прибывших, поступает в стирку с вываркой в котле, а не в стирку холодной водой, как заведено. Расход на дрова и щёлок сверх обыкновенного. Инвентарь при этом весь цел, ни одной рубахи не убыло, а которая расползётся от кипятка, ту спишете по ветхости, на то у вас акт есть.

Смотритель глядел на меня, и в глазах его медленно проступало то, что я и рассчитывал там увидеть. Спасение.

— Пункт второй, — продолжил я. — Солома. Старую менять еженедельно и не жечь. Сдавать её будете за город, на навоз и под запашку, и там её с руками возьмут, копейку выручите в казну, вот вам и оправдание. Только уговор. В город ни клока, под живую скотину ни клока, и возчикам платок на лицо и рукавицы, я им сам выдам.

— Да кому она навредит-то, гнилая солома?

— Тому, кто её ворошить станет.

Жечь её надо было всю, до последнего клока, и я это знал лучше всех в этом городе. Только за жжёную солому Фома Игнатьевич не подписал бы мне ни щёлока, ни бритья, ни варки белья, а без них тут ляжет вчетверо больше народу. Вот и торгуюсь. Меняю малый риск на большой, и чтобы малый остался малым, солома уйдёт в поле, а не под коровье брюхо на соседнем дворе

— Дальше, — продолжил я. — Пункт третий, платье для служителей пристройки. Тут расход настоящий, тут я вам денег дам от жертвователей, и вы примете их по описи как дар от неизвестного благотворителя. Наша Мариинская заведение чьего ведомства?

— Государыни Марии Фёдоровны, — проговорил смотритель машинально.

— Вот. А в заведении её имени завелась солдатская горячка, привезённая с войны. Как по-вашему, что для вашего начальства страшнее: перерасход на дрова или бумага о том, что в больнице государыни солдаты мрут от заразы, а смотритель экономил на щёлоке?

Он пожевал губами.

— Складно поёте, — сказал он наконец. — Ох складно. Второй раз меня этим берёте.

— Третий будет ещё складнее. Дрова и котёл, Фома Игнатьевич. К полудню.

Торопился я не зря. До нового года оставалось двое суток, и мне хотелось, чтобы около полтора сотен человек встретили его вымытыми, обритыми и в чистом, а не в том, в чём их привезли. Чистая рубаха, поданная как подарок, стоит вдесятеро против той же рубахи, выданной по описи.

Со священником вышло тяжелее.

Отец Афанасий пришёл ко мне сам, к обеду, когда во дворе уже стоял пар от котлов, а Фрол правил бритву. Был он немолод, тучен, дышал коротко, и я привычно отметил про себя, что этому человеку самому бы к лекарю.

— Что это вы затеяли, Михайло Алексеевич? — спросил он с порога. — Бреете православных, как арестантов. Ко мне уж двое приходили жаловаться.

— Затеял я, отец Афанасий, спасать их жизни. В волосах у них живёт вошь, а с нею и горячка.

— Вошь у нищего живёт от бедности, а горячка от Божьего попущения, — спокойно возразил он. — Я, сударь, не первый год при больнице. Видал