Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов Страница 7

Костров появился минут через двадцать. Шел по коридору торопливой походкой. Увидел меня и побледнел. Кровь буквально отхлынула от лица.

— Вадим Александрович, — выговорил он полушёпотом. — Что вы здесь делаете?

— Мне нужен ваш совет.

— Совет? Какой? Не знаю, что я могу вам посоветовать! — с нервозностью в голосе произнес Костров и оглянулся.

Мимо прошла сестра с подносом, на котором позвякивали склянки.

Костров схватил меня за локоть.

— Идёмте. Быстро.

Он потащил меня по коридору, свернул раз, другой, открыл дверь, и мы оказались в тёмной кладовой для белья. Простыни лежали высокими стопками на деревянных полках, пахло крахмалом и сыростью.

Костров прикрыл дверь.

— Вадим Александрович, вы понимаете, чем мне это грозит… — Он махнул рукой. — Говорите, только быстро.

— Экстернат для меня закрыт. Я был в Академии. Без протекции к экзаменам не допустят, а допустят — завалят.

— Ну разумеется, — произнес Костров с интонациями, с которыми говорят о чем-то очевидном. — А вы что ожидали?

— А вдруг…

Костров в ответ только покрутил головой, удивляясь моей наивности.

— Насколько далеко зайдёт Извеков? — задал я очень интересующий меня вопрос.

Костров прислонился к стеллажу. Стопка простыней поехала, он машинально придержал её.

— Далеко. Дальше, чем вы думаете. Слушайте. После того, как всё… вскрылось, то есть после скандала с графом, Алексей Сергеевич был вне себя. Он считает, что вы его опозорили и лишили денег.

— Я спас его пациентку.

— Это не имеет значения. Для него — не имеет. Он потерял Батуриных, потерял деньги, потерял лицо. И он ездил к дяде.

— К Евгению Аркадьевичу?

— Специально из-за вас. Вернулся злой, но довольный. А это может означать только одно — дядя пообещал помочь.

— Помочь в чем?

— Догадайтесь сами, пожалуйста. Он вам обещал, что медицина будет для вас закрыта — и он так и сделает.

Я молчал. Вице-директор Департамента полиции — это не чиновник. Это человек, у которого есть связи в каждом университете, в каждом ведомстве, в каждой канцелярии от Варшавы до Владивостока. Одна записка — и фамилия «Дмитриев» будет значить примерно то же, что «чума».

— А если я уеду? В Москву, в Казань? Поступлю на медицинский там?

Костров посмотрел на меня так, как врачи смотрят на больных, спрашивающих «а может, само пройдёт?».

— Вадим Александрович, — сказал он медленно. — Вы не понимаете. Тот, кто решает вопросы в Петербурге, — решает их по всей стране. Ректоры, деканы — все зависят от Министерства, от Департамента, от десятка чиновников. Никто не станет ссориться ради вас с Извековым-старшим. Никто. Вас тихо не примут, и вы даже не узнаете почему. Найдут предлог. В крайнем случае, тупо завалят на экзамене. Хотя до этого и не дойдет.

Он помолчал.

— Забудьте о медицине.

Последние два слова он произнёс почти шёпотом.

— Забудьте, — повторил он. — Найдите другое занятие. Вы человек способный. Устроитесь. Главное — не лезьте к Извекову. И будьте довольны, если к вам не придёт Кудряш со своими людьми.

— Я понял, — сказал я. — Спасибо.

— И ещё, — Костров положил руку мне на плечо.- Не приходите больше. Пожалуйста. Если Алексей Сергеевич узнает — у меня будут очень серьёзные неприятности.

— Хорошо, — вздохнул я. — Прощайте, Павел Михайлович.

— Прощайте, — отозвался он.

Он открыл дверь, выглянул в коридор и вышел.

На лестнице навстречу поднимались санитары с носилками. Я прижался к стене, пропуская.

На улице дождь усилился. Мимо прогрохотала конка, чуть не обдав грязью. Я поднял воротник и зашагал к Суворовскому.

Через полчаса я был уже дома. Слова Кострова всё ещё стояли в ушах: «Забудь о медицине. И больше ко мне не приходи».

Графиня спускалась по лестнице. Честно говоря, разговаривать не хотелось. А вот ей, похоже, наоборот. Она окинула меня взглядом с ног до головы и выпрямилась, уперев руки в бока.

— Батюшки, Вадим Александрович. А что это на вас лица нет? И что это вы не на службе в такой час? Середина дня!

— Я ушёл от Извекова, — сказал я коротко.

Графиня помолчала, осмысливая услышанное.

— Ушли, — повторила она. — Это как же — сами?

— Поругались. Я больше у него не служу. Вот так! — ответил я, разведя руками и надеясь, что на этом разговор закончится.

— Догадываюсь, что так и вышло, — Графиня качнула головой. — Вы-то, Вадим Александрович, и раньше возвращались со службы такой, будто лимон проглотили. А теперь, стало быть, безработный?

Я промолчал. Она и так всё поняла.

— И куда теперь пойдёте?

— Думаю. Ищу варианты.

— Зря вы с ним поругались. Зря. Я вот что вам скажу, Вадим Александрович: в Петербурге сейчас с местами плохо. Можно месяцами пороги оббивать, и без толку. А вы — без рекомендательного письма, надо полагать?

Я не ответил.

— Вот то-то, — она кивнула сама себе. — Надо было терпеть. Хотя, люди говорят, у вашего доктора характер не сахар. Да только характер — это одно, а кусок хлеба — другое.

— Я не хочу сейчас об этом разговаривать, — сказал я. — Может, как-нибудь потом.

Графиня поджала губу. Наверное, обиделась.

— Ну и ладно. Не хотите — не надо. Дело ваше. — она посторонилась, пропуская меня на лестницу. — А ребята, между прочим, уже работают. С утра начали, едва вы ушли.

Я поднялся на четвёртый этаж. Дверь в квартиру номер десять была распахнута настежь. Я заглянул внутрь.

Тимофей стоял у дальней стены. Он работал, поддевал широким скребком пласты старых обоев и сдирая их вместе со штукатуркой. Обои отходили тяжёлыми влажными лоскутами, и под ними обнажался кирпич — тёмный, местами чёрный от въевшегося грибка. Бумажные ошмётки падали на расстеленную по полу рогожу, и в этой куче мусора отчётливо виднелись чёрно-зеленоватые пятна плесени.

Его напарник — молодой парень, совсем ещё мальчишка, в заляпанной известью рубахе, стоял на коленях у противоположной стены и жёсткой щёткой оттирал кирпичную кладку. Рядом с ним виднелось ведро с раствором карболки — мутно-розоватой жидкостью, от которой по комнате плыл тяжёлый аптечный дух. Парень макал щётку в ведро и с силой скрёб по кирпичу, выбивая