Борис Батыршин - Египетский манускрипт Страница 77

И правильно, как оказалось, сделал – новая спутница успела рассказать о кошмарном действии этого снадобья, напрочь разрушающего рассудок и здоровье. Что, как водится, останавливало далеко не всех – и в просвещенном будущем находилось немало безумцев, готовых губить себя. Белый порошок был у потомков под строжайшим запретом; торговля им, считающаяся тягчайшим преступлением, приносила огромные деньги и была связана с немалым риском. В принципе Стрейкер прекрасно понимал ее бывших соратников – грех было не использовать такой источник дохода. Была бы его воля – он и сам… впрочем, ничуть не меньшим грехом было бы не употребить на пользу себе и непримиримую позицию Вероники.

«Да, – усмехнулся про себя бельгиец, – века идут, а натура человеческая, похоже, меняется мало. И во все времена поступками людей управляет одно и то же – жадность, порок и… наивность. А еще – конечно же любопытство…»

Сам Стрейкер, оставаясь человеком любопытным, наивностью не страдал. И допускал вероятность того, что выходка Вероники – не что иное, как хитрая игра Геннадия, того молодого человека, что допрашивал его и, похоже, верховодил компанией похитителей. В пользу этого говорило и то, что Вероника оказалась вполне подготовленной к бегству: кроме «ноутбука» у нее нашлось немало полезных вещей, упакованных в небольшой, хитро устроенный заплечный мешок. Сейчас этот мешок, упрятанный в Стрейкеров баул, волок носильщик.

Что ж, если пришельцы из будущего и правда собираются сыграть в какую-то хитрую игру – он готов и на это. Но, разумеется, лишь в том случае, если правила этой игры будет устанавливать он сам.

Стрейкер допускал и иной вариант; после некоторого размышления он даже склонен был отдать ему предпочтение. Спутница его, натура холерическая и романтически (хотя и на свой лад) настроенная, могла оказаться своего рода «собратом по духу» авантюрного подданного Леопольда II; и таким образом намеревалась начать здесь, в XIX веке, карьеру искательницы приключений – и плевать ей на свой оставленный век. Хотя – почему оставленный? В конце концов, у них еще остаются шансы заполучить доступ к порталу, а значит, ничего не потеряно…

Что ж, он, Стрейкер, готов признать, что у девицы имеются для этого все данные; игра в таком случае окажется еще более захватывающей, и, конечно, играть они будут исключительно по его правилам. И, разумеется, на его поле.

– Простите, любезный, где мне найти профессора Нейдинга?

Сторож обернулся к репортеру, подслеповато посмотрел и обрадовался:

– Владимир Лексеич, какими судьбами? Частенько вы к нам захаживаете, да-с…

– А куда ж я денусь, Семен Ефимыч? – улыбнулся старикану Гиляровский. – Такой уж мой хлеб, что мимо вашей лавочки пройти никак невозможно…

Семен Ефимыч Волков состоял при анатомическом театре медицинского факультета Московского университета не менее четверти века и давно уже стал факультетской знаменитостью. Профессора обращались к нему вежливо и на «вы», ассистенты боялись, а студенты любили – он помогал им препарировать трупы и делал это замечательно умело.

– Так где профессор, Семен Ефимыч? – продолжал репортер. – Он мне сегодня с утра прислал записочку, что какой-то интересный труп на Хитровке подняли; просил заехать.

– А в тиятре, лекция у него, – заспешил Волков. – Пойдемте, Владим Лексеич, провожу…

Нейдинг стоял у анатомического стола, окруженный студентами.

– Итак, молодые люди, осмотр мы с вами завершили. Признаков насильственной смерти, по-видимому, нет; однако следует отметить, что на теле имеются многочисленные…

Старик вдруг принялся энергично проталкиваться сквозь толпу будущих медиков.

– Как так, Иван Иванович, – сказал он, – что вы, признаков нет! Посмотрите-ка, ему в «лигаментум-нухе»[87] всыпали! – Повернул труп и указал перелом шейного позвонка. – Нет уж, Иван Иванович, не было такого случая, чтобы с Хитровки присылали не убитых.

Профессор недоуменно взглянул на Волкова, потом на труп – и кивнул:

– Да, признаюсь, не заметил. Спасибо, Семен Ефимыч. А вы, молодые люди, свободны, занятие окончено.

Студенты стали расходиться; сторож же принялся что-то втолковывать профессору, кивая на Гиляровского. Тот сделал ученому мужу ручкой и широко улыбнулся:

– А-а-а, это вы, господин журналист? Вас-то я и поджидал. Пойдемте-ка, есть кое-что оч-чень интересное, и как раз по вашей части. Семен Ефимыч, проводите нас с господином Гиляровским…

– Опять с Хитровки трупы привезли, – рассказывал Нейдинг, пока они с репортером шли по длиннейшему коридору. – И такие, знаете ли, необыкновенные! Нет, тот, что вы сейчас видели, с переломанной шеей – этот самый обычный. А вот два других… Один – тоже ножом, но нетипично: в сердце, да не под ребра, как обычно, а снизу, через живот – будто убийца лежа бил. И клинок эдакий длинный – в полруки…

Гиляровский усмехнулся про себя. Он-то помнил и клинок, и тот самый необычный удар, о котором говорил Нейдинг.

– А второй, – продолжал профессор, – так и вовсе две пули в груди! А это, скажу я вам, для Хитровки дело невиданное. Оттуда к нам зарезанных везут или если шея сломана. Удавленники попадаются. Но чтобы из револьвера – редкость!

– А точно из револьвера? – переспросил репортер. Новость его заинтересовала.

– Да что я, голубчик, по-вашему, ружейную пулю от револьверной не отличу? Обижаете, все-таки тридцать с лишним лет в военной хирургии. Точно, даже и не сомневайтесь.

Они вошли в низкое помещение морга. Тяжелый запах был здесь особенно густым; Гиляровский, не впервые посещавший это заведение, скривился, Нейдинг же с Волковым будто ничего не заметили. Профессор повел гостя не к столам с укрытыми простынями телами, а дальше, в глубину, к небольшому столику.

– Вот извольте взглянуть! – Профессор подал репортеру маленький продолговатый белый предмет.

Гиляровский взял; это оказался зуб.

– Это – того, застреленного, – пояснил Нейдинг. – Коллеге Свиридовскому понадобился препарат[88] нижней челюсти для курсов дантистов, вот он и взял… хм… челюсть новопреставленного. А оказалось – у него вместо трех зубов вот это!

Гиляровский с недоумением повертел зуб.

– Что-то не пойму, профессор. Зуб как зуб, коренной… Хотя постойте… а это что?

Костную ткань прорезал тонкий слой серого металла.

– Вот! – торжествующе сказал Нейдинг. – Этот зуб – искусственный. Он из материала наподобие фарфора и металла. Могу вас заверить, голубчик, – ни я сам, ни коллега Свиридовский ничего подобного отродясь не видели. Мало того – даже и не слыхали о подобных зубных протезах. Вот я и подумал, что убитый – не российский подданный; в наших палестинах такого сделать никто не мог. Да и в Европе, насколько мне известно, тоже. А иностранец, застреленный на Хитровом рынке, – это, согласитесь, необычно. Я пока не стал сообщать полиции, а вот вам дал знать – решил, что вы непременно заинтересуетесь.

– Спасибо, профессор, – с чувством сказал Гиляровский. – Это и вправду крайне интересно. А скажите, здесь не может быть какой-нибудь ошибки? Или, скажем, совпадения – привез кто-нибудь из-за границы материал для зубных коронок и делает себе потихоньку?

– Ни-ни, голубчик, даже и не думайте! – замотал головой Нейдинг. – Во-первых, это не коронка. Я даже зубным протезом это поостерегся бы назвать – зуб и зуб, только искусственный. И главное – мы с профессором Свиридовским не сумели понять, как он был вставлен пациенту… то есть убитому. Мы о подобных методах не слыхали – поверьте, если кто-нибудь научился бы такое делать, это был бы переворот в стоматологии! Подобных новшеств, голубчик, не скрыть, как ни старайся…

– Ну ладно, – кивнул Гиляровский. – Вы, профессор, сказали, что у бедняги во рту таких было три? Может быть, позволите мне один забрать с собой? Обещаю – верну в сохранности.

– Что с вами поделаешь, Владимир Алексеевич! – развел руками профессор. – Берите, конечно, понимаю…

– И последний вопрос, – сказал репортер, завертывая зуб в бумажку. – Вы, кажется, упомянули, что этот труп доставили вместе с тем, что зарезан? Нельзя ли уточнить – так это или нет?

Густые подмосковные леса за окном внезапно сменились мельканием крыш – амбары, сараи, домишки… И заборы, заборы – лишь изредка прерываемые унылыми кирпичными пакгаузами и водокачками сортировочных станций.

– Прибываем, господа! Поезд прибывает на Нижегородский вокзал! – застучало в коридоре. – Поезд прибывает, господа пассажиры!

Пыхтящий паровоз, казалось, еще усердней тянул вагоны, стремясь поскорее прибыть к дощатой пристани амбаркадера.

Олег Иванович встал, извлек из багажной сетки саквояж и кивнул Ване:

– Ну что, готов? Да, и проверь – мы там багажные квитки не потеряли?