Друид. Пламя и кровь - Виктор Молотов Страница 23

– А ты куда собрался? – Сокольников прищурил единственный глаз. – Всеволод, дело сделано. Люди спасены. Тумалин мёртв. Давай уходить, пока тихо.

– Мы идём в подвал, – сказал я.

– В какой ещё подвал? – напрягся Виктор.

– Который находится под особняком. Там что-то есть. Или кто-то.

Виктор понял намёк и кивнул.

– Фёдор, уводи людей, – скомандовал он и повернулся ко мне: – Я с тобой.

– И я, – тут же сказала Елизавета, передав мужика с переломом Фёдору. – Если там люди, им наверняка понадобится помощь целителя. И вряд ли ты хочешь спорить со мной об этом прямо сейчас, Всеволод.

Не хочу. Если в подвале действительно держали пленников – а я почти уверен, что так оно и есть – состояние их может оказаться куда хуже, чем у мужиков из сарая.

– И я тоже пойду, – тихо добавил Архип. Он уже поднялся с колен, отряхнул штаны. – Я там бывал, барин. Знаю, где вход. Без меня вы будете плутать по этому дому до утра.

Слава ничего не сказал. Просто проверил своё ружьё, пересыпал в ствол свежую порцию травяного пороха, утрамбовал шомполом и встал рядом с Виктором. Говорить что-либо не потребовалось – и так всё понятно.

Фёдор увёл мужиков к опушке. А мы вошли в особняк.

Дом Тумалина изнутри оказался неожиданно пустым. Ни слуг, ни домочадцев. Ни единой живой души. Длинные коридоры с низкими потолками, тусклый свет из узких окон, запах пыли и чего-то кислого, неприятного.

На стенах висели охотничьи трофеи. Десятки голов: олени с ветвистыми рогами, кабаны с торчащими клыками, волки с оскаленными пастями. Чучела птиц – ястребов, сов, даже одного орла.

Впрочем, одно дело – чучела. Совсем другое – то, что я заметил среди трофеев. На дальней стене, в самом тёмном углу коридора, висели не звериные головы, а человеческие маски. Грубо вылепленные из какого-то тёмного материала, они были закреплены на деревянных подставках. У каждой маски было своё выражение. Ужас. Отчаяние. Мольба. Не знаю, из чего они сделаны, и не хочу знать.

– Он жил здесь один? – спросил я, стараясь не смотреть на маски.

– Почти, – ответил Архип. – Слуги приходили из деревни по утрам и уходили до темноты. Никто не оставался здесь на ночь. По ночам из подвала… В общем, по ночам здесь лучше было не находиться.

Архип вёл нас через дом уверенно, не останавливаясь и не плутая. Мимо кухни с закопчённым потолком, мимо большого зала с камином, в котором ещё тлели угли, мимо библиотеки, забитой книгами и охотничьими картами с пометками.

Наконец он остановился у неприметной двери под лестницей – низкой, тёмной, почти незаметной на фоне деревянной обшивки стены.

– Здесь, – сказал он и сглотнул. – Но будьте готовы ко всему, барин.

Я потянул дверь на себя. Заперто. Толстый засов из кованого железа, два замка и ещё что-то, чему я не мог подобрать определение. Какая-то энергия, слабая, но ощутимая, пульсировала в самой древесине двери, не давая ей сдвинуться с места.

– Руническая печать, – подметила Елизавета. Подошла ближе, провела кончиками пальцев по шершавой поверхности. Прищурилась, наклонила голову. – Грубая работа. Но без ключа или нужной формулы не открыть. По крайней мере, обычным способом.

– Ключ был у него, – Архип мотнул головой в сторону балкона. – На шее носил. Никогда не снимал.

– Обойдёмся без ключа, – ответил я.

Положил ладонь на дверь. Она была сделана из старого дуба – и дуб этот откликнулся мне мгновенно, с такой готовностью, что я даже опешил. Ему не нужны были ни мана, ни приказ, ни уговоры. Он хотел открыться. Хотел выпустить тех, кто был заперт за ним. Все эти годы этот кусок дерева, превращённый в дверь, мучился точно так же, как и те, кого он невольно удерживал.

Я попросил его расступиться. И доски раздвинулись с тихим скрипом, словно дуб вздохнул с облегчением. Замки повисли в пустоте, лишившись опоры. Руническая печать треснула и рассыпалась искрами – она была привязана к структуре двери, а не к проёму. Нет двери – нет печати.

Из подвала повеяло сыростью.

Лестница уходила вниз. Узкая, крутая, каменные ступени стёрты до гладкости бесчисленными шагами.

– Я первый, – сказал я.

Мы начали спускаться. Темнота обступила нас со всех сторон, и я сотворил свет, но не огонь, нет. Велел корню, который пробился сквозь щель в стене, вспыхнуть мягким зеленоватым сиянием.

Биолюминесценция – одно из заклятий, которое я освоил совсем недавно и которое оказалось на удивление полезным. Свет слабый, но достаточный, чтобы видеть, куда ставишь ногу.

Подвал оказался куда обширнее, чем я предполагал. Длинный коридор с низким сводчатым потолком тянулся вглубь, и по обеим его сторонам располагались двери. Пять штук. Все – с тяжёлыми железными засовами, наглухо закрытые.

Сперва я услышал скрип. Потом шуршание и плач.

Елизавета за моей спиной резко втянула воздух. Слава тихо выругался сквозь зубы. Виктор промолчал, но я услышал, как скрипнули его зубы.

Я подошёл к первой двери и отодвинул засов. Это была крохотная клетушка без окон, не больше трёх шагов в длину и двух в ширину.

Там сидел человек. Мужчина – вернее, то, что от него осталось. Худой настолько, что рёбра и ключицы проступали сквозь серую, нездоровую кожу. Грязные волосы до плеч свисали космами.

– Мать честная… – выдохнул Виктор. И в его голосе, обычно ровном и сдержанном, прозвучало нечто такое, чего я раньше никогда от него не слышал. Отвращение.

Вторая дверь. Ещё один пленник. Женщина. Свернулась калачиком в углу камеры, обхватив колени руками и спрятав лицо. Именно она плакала. Когда свет упал на неё, она вскрикнула и попыталась вжаться в стену, закрыв голову ладонями. Ей казалось, что пришёл он. Что Тумалин вернулся.

Третья дверь. Там было двое. Мужчина и подросток лет четырнадцати-пятнадцати. Похожи друг на друга, наверняка отец и сын. Оба едва дышали, лежали на соломе бок о бок.

Четвёртая камера оказалась пустой.

Пятая дверь была последняя. За ней сидел мужчина, который отличался от остальных. Был крепче телом, хотя тоже измождён, – видно, что когда-то обладал серьёзной физической силой. У него не было левой ноги ниже колена. Старая рана, давно зажившая, обрубок обмотан грязной тряпкой.

Он сидел у стены, подложив под спину охапку соломы, и смотрел на нас абсолютно спокойным взглядом. Так смотрит человек,