[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм - Александр Лиманский Страница 4

Я знал это ощущение. Помнил его телом, мышечной памятью, записанной в нервные окончания. Так чувствуешь себя, когда взрывная волна прошла слишком близко: вроде стоишь, вроде цел, а внутри уже что-то сместилось, и ты ещё не понимаешь, что именно, но понимаешь, что до взрыва ты был одним, а после него стал другим.

Гришино лицо плавало передо мной, и я видел, как его рот продолжает двигаться, что-то ещё произносит, может быть, слова утешения или подробности, но звук пропал. Просто исчез, как будто кто-то вынул из мира батарейку, отвечающую за акустику.

Остались только губы, которые шевелились в тишине, и глаза, колючие светлые глаза, в которых я читал сейчас не командирскую жёсткость, а ту осторожную сострадательность человека, который знает, что нанёс рану, и ждёт, когда из неё пойдёт кровь.

Кровь не шла. Пока.

Вместо неё пришёл холод. Он начался в животе, в той точке, где солнечное сплетение собирает в узел нервные окончания со всего тела, как электрощиток собирает провода.

Там что-то оборвалось, щёлкнуло с коротким внутренним хрустом, и из этого разрыва потёк леденящий холод, заполняющий все нутро.

Желудок.

Лёгкие.

Грудная клетка.

Он поднимался медленно, неотвратимо, и с каждым сантиметром мир вокруг терял цвет.

Сердце аватара, мощный модифицированный мускул, рассчитанный на перекачку усиленной крови по телу, которое в полтора раза сильнее обычного человеческого, споткнулось.

Пропустило удар.

Я почувствовал эту паузу, провал, пустую долю секунды, когда в груди не было ничего, ни ритма, ни движения, ни жизни, только тишина и ожидание.

А потом следующий удар пришёл тяжёлым, болезненным толчком, от которого дрогнули рёбра, и каждый последующий повторял его, гулко и натужно, как поршень двигателя, работающего на последних каплях топлива.

Звук вернулся. Не весь сразу, а кусками, как радиосигнал, пробивающийся через помехи. Гул вентилятора под потолком. Стук капель за окном. Скрип Гришиного стула.

И его голос. Тихий, осторожный:

— … Рома? Ты слышишь?

Я слышал. Всё слышал.

Просто мне нечего было ответить, потому что все слова, которые я знал, все три языка, на которых мог объясниться, вся профессиональная терминология сапёра, инженера и солдата, всё это оказалось бесполезным хламом перед лицом трёх слов, которые Гриша только что произнёс.

В левом глазу защипало. Мелко, остро, как бывает, когда под веко попадает песчинка. Только это был не песок. Влага собралась на нижнем веке и повисла там, не скатываясь, удерживаемая синтетической кожей аватара, которая была слишком гладкой, чтобы позволить слезе пройти тот путь, который она проходит по нормальному человеческому лицу.

Сука. И ведь не втянешь её обратно.

Не шмыгнёшь как носом, чтобы пропала. Не сморгнёшь быстро, притворяясь, что в глаз попала соринка. Висит и все видят. И ты знаешь, что все видят. И ничего не можешь сделать.

В пятьдесят пять лет плакать стыдно. Не потому что мужчины не плачут, эту дурацкую максиму я перерос ещё в Судане, когда мой друг Витька Колосов умирал у меня на руках двадцать минут и я ревел, как мальчишка, зажимая ему культю жгутом.

Стыдно, потому что слёзы ничего не меняют.

Они не вернут Сашку. Не отмотают время назад, к тому моменту, когда он сказал «Бать, я нашёл работу, нормальную, там платят хорошо», и я мог бы, должен был спросить: какую работу, где, с кем.

Мог бы сказать: не лети. Мог бы дать денег на эту чёртову ипотеку, продать квартиру, залезть в долги, сделать что угодно, лишь бы мой сын не оказался на другой планете в списке тех, кого «не пощадили».

Но я не спросил. Не сказал. Не дал.

Потому что привык уважать чужие решения. Потому что жизнь научила меня, что каждый взрослый мужчина сам выбирает, куда ему идти и за что умирать. Благородный принцип. Красивый. И абсолютно бесполезный, когда этот взрослый мужчина — твой единственный сын.

Стакан стоял на столе, пустой, с мутной каплей «Болотной» на донышке. Я смотрел на него и видел уже не стакан, а точку фокусировки, якорь в реальности, за который можно ухватиться, чтобы не уйти туда, куда сейчас тянуло. В темноту и вату, где ничего не болит, потому что ничего не чувствуешь.

Нет. Не сейчас.

Я протянул руку. Пальцы «Трактора» обхватили гранёное стекло. Рука не дрожала. Это я отметил с какой-то отстранённой профессиональной гордостью, которая жила отдельно от горя и продолжала работать, как автономная система жизнеобеспечения.

Но костяшки пальцев побелели. Этого я скрыть не мог.

Я поставил стакан перед Гришей. Движение получилось точным.

— Ещё, — сухо сказал я.

Гриша посмотрел на стакан. Потом на меня. Потянулся к графину, но я остановил его, прежде чем он налил.

— И подробности, — добавил я. — Всё, что знаешь.

Он задержал руку на горлышке графина. Секунду помедлил, словно прикидывая, стоит ли, и я увидел, как в его глазах промелькнул тот расчёт, который знаком каждому командиру: сколько информации выдать, чтобы человек не сломался, но получил достаточно для принятия решения.

Тонкая грань. Гриша ходил по ней всю жизнь.

Потом он налил. Мне полный, себе на два пальца. Мутная жидкость текла из графина густой маслянистой струёй.

Я взял стакан и выпил. Не залпом, как в первый раз, а медленным длинным глотком, чувствуя, как жидкость обжигает нёбо, язык, горло, оставляя за собой шлейф горечи и тепла. Желудок принял вторую дозу спокойнее, чем первую, и жар растёкся по телу ровной волной, вытесняя холод.

Не до конца.

Но достаточно, чтобы думать.

Гриша отпил из своего стакана. Поморщился, занюхал кулаком, по-солдатски, как это делали в учебке, когда пили палёную водку в увольнительной. Жест из прошлой жизни, которая казалась сейчас такой далёкой.

— Мало что знаю, Ром, — он заговорил. Ровный, деловой тон, с намеренно выхолощенными эмоциями. Так говорят, когда факты сами по себе достаточно страшны и не нуждаются в интонационных украшениях. — «Восток-5» захвачен. Кем, хрен его знает. Связи нет. Дроны сбивают на подлёте. Глушилки мощные, военного класса.

— Военного класса, — повторил я. Это был не вопрос, а констатация. Проговаривание вслух, чтобы зафиксировать деталь и начать выстраивать вокруг неё логическую цепочку.

— Да, — Гриша кивнул. — Не самопал и не китайское барахло. Серьёзная аппаратура. Глушит всё, от длинных волн до спутника.

Я знал, что это значит. Глушилки такого уровня производят три страны на Земле. Может быть, четыре, если считать израильтян, которые никогда официально не подтверждают свои разработки.

Оборудование дорогое, штучное, его не