Недвижимость - Роман Феликсович Путилов

Роман Путилов

Недвижимость

Глава 1

Февраль 1995 года.

Мы каждый день боремся с страхами, которые сопровождают нас всю жизнь. Кто-то до одури боится заразиться раком, передаваемым воздушно-капельным путем, поэтому не придет проводить в последний путь друга детства, несколько лет боровшегося со страшным недугом. Кто-то боится одиночества, кто-то — родов, кто-то смерти, а я всю жизнь боялся слепоты и паралича, не хотел жить в вечной темноте или бессильным овощем, медленно сгнивающим в своей постели. А еще говорят, что мысль материальна и если часто думать о чем-то, то Вселенная обратит внимание на тебя и твои мысли и обратит в реальность то, о чем ты часто думаешь, что вызывает в тебе сильные эмоции. И вот Вселенная обратила на меня свое внимание, хотя я об этом и не просил. Да и не вспоминал я о своих потаенных страхах, некогда было, другие мысли заполняли голову. Ну, возможно и вспоминал, раз, ну два раза в год, не чаще, но где-то, во облацех, Боги решили пошутить, и я получил то, чего боялся.

Смотрели или читали про голову профессора Доуэля? Там, где голова жила в банке? Так и у меня, голова живет, а больше я ничего не чувствую. Возможно, у меня, в отличии от несчастного профессора, что-то еще осталось, ведь я разумный человек и понимаю, что голова не может жить отдельно от всего остального… Или может? Я уже ничего не знаю, потому что я ничего не чувствую, моя голова просто лежит и смотрит в потолок, да еще в носу у меня вставлены две трубки, из которых подается струя воздуха, день периодически сменяется ночью, а в периферии зрения иногда мелькают человеческие лица, но я не успеваю их рассмотреть, слишком быстро эти лица двигаются. На этом все, никаких иных ощущений у меня нет, я просто мыслящая голова. Я даже боли не чувствую, такое ощущение, что я действительно живу в банке.

Н-ск. Городская больница.

Март 1995 года.

Самое страшное для меня — видеть глаза родителей. В эти минуты мне больше всего хочется умереть, чтобы все это, эта пытка, закончилась. И я понимаю, что им в тысячу раз хуже, чем мне, когда они видят своего ребенка в таком состоянии, понимают. Что это навсегда, пытаются улыбаться, говорят все эти банальные, беспомощные, как им кажется, нужные мне, но от этого сильнее разрывающие мое сердце, слова. Боже мой, больше всего прошу тебя — дай мне умереть спокойно, умереть немедленно.

Вчера у меня был аншлаг. В гости ко мне пришли нотариус и психиатр, естественно, за хорошие деньги. Психиатр дал письменное заключение, что моя голова вменяема, ну а нотариус заверил завещание. Как оказалось, у меня за мою жизнь накопилось достаточно много недвижимого и прочего имущества и вчера я завещал их дочери. Последние годы избегал свою родную кровь, беспричинно чувствуя неподъёмную вину за смерть ее матери, а сейчас оказалось, что все, чего я добился, и оставить то некому. Родители даже слушать отказались о возможности стать моими наследниками, поэтому все пришлось завещать дочери. И теперь, когда все мои дела в этом мире закончены, я больше всего хочу, чтобы жизнь моя закончилась. Наверное, я плохой христианин, не готовый прощать должникам своим. Все эти дни и ночи, с момента, когда я очнулся безвольной, недвижимой куклой, а старательно гнал от себя мысли о тех… о тех, кто сделал это со мной, так как боялся, что от ненависти к ним у меня лопнет какой-то сосуд в голове или что там у меня осталось, и я не успею закончить свои дела. Но сегодня можно вчера я все закончил, со всеми попрощался, а сегодня хочется вспомнить их всех поименно. Перед глазами замелькали знакомые, до мельчайших черточек, лица, я почувствовал жар и внезапно провалился в огненное пекло небытия…

Н-ск. Городская больница.

Март 1995 года.

Палата интенсивной терапии.

— Молодой человек… — надо мной склоняется голова мужчины средних лет, на голову которого была натянута кургузая докторская шапочка: — Как наши дела? Как сегодня чувствуете себя?

— А я не знаю, доктор… — прошептал я в склоненное ко мне ухо: — Я кроме потолка ничего не вижу. Я даже не знаю, есть ли у меня хоть что-то ниже подбородка. Может быть там у меня все уже отвалилось…

На этих словах мои силы кончились, и я вновь провалился во тьму беспамятства.

Очнулся я от боли. Где-то внизу я испытывал чудесное и забытое, известное мне по прошлой жизни, чувство боли, наверное, дежурная сестра втыкала очередную тупую иглу многоразового шприца куда-то в ногу или еще куда-то.

Я никому не сказал о появившейся в моей жизни боли, да меня особо и не спрашивали — медики привычно ворочали колоду моей тушки, делали необходимые манипуляции, оплаченные моими родителями, потому что бесплатно у нас в больницах теперь ничего не делалось. Почему я молчал? А я потерял всякую надежду, я закончил свои дела и молил Бога о смерти. А эта тупая, невнятная, как через вату, боль, представлялась мне галлюцинацией, последней издевательской шуткой судьбы. Наверное, Вселенная, подарив мне вторую жизнь, ожидала от меня чего-то иного, выполнения какой-то сверхзадачи, которую я должен был понять и исполнить, к примеру, сделать всех счастливыми, чтобы никто не ушел обиженным. Но я своим разумом до своей миссии не дошел, и очевидно, некие высшие силы решили меня, бестолкового, с шахматной доски жизни смахнуть, как черную пешку, не прошедшую в ферзи.

А на следующий день ко мне пришли коллеги. И, если вы думаете, что имело место дружеские «обнимашки» с коллегами, апельсинки в авоське, и фляжка коньяка под подушку страдальца, то вы глубоко ошибаетесь. В палату интенсивной терапии ввалился румяный с мороза здоровяк, в кургузом застиранном халате, сползающем с его могучих плеч.

— Здравствуйте, товарищи… — прошептал милиционер трагическим шепотом, оглядывая шестерых голых мужчин и женщин, кое-как прикрытых, серыми от многочисленных стирок, простынками: — А кто тут Громов?

Милиционер скорее почувствовал, чем услышал мой слабый голос и обернулся.

— О, здорово! — мент шагнул к моей кровати и протянул руку, которая повисла в воздухе.

— А, ну да. Как здоровье? — милиционер понял свою оплошность и смущенно отвернулся, ища стул: — Ну ты совсем молоток, не сравнить, как было прошлый раз…

— Какой прошлый раз? — прошептал