Сила Немногих - Джеймс Айлингтон Страница 13

— Немного.

— Это хорошо, но не пытайся говорить с ними, если только не сочтёшь это необходимым. Они восприняли бы это недружелюбно. Стой здесь. — Он на секунду замедляется, взглядывая на меня. — И… просто… не поддавайся панике, ладно?

Он криво усмехается в невесёлой гримасе и, не дав мне ответить на этот тревожный наказ, стремительно идёт вперёд.

Глаза мои начинают привыкать к темноте; даже в полумраке я вижу взгляды толпы — как они замечают приближение Каэрора, а затем, один за другим, меня. Тревожный шёпот смолкает. Каменные, напряжённые лица обращаются в мою сторону. Несколько человек сжимают в руках клинки.

На земле посреди них лежит совершенно обнажённый мужчина — единственный, кто не шевелится. Незрячие глаза устремлены в далёкие трещины света наверху. Огромное тёмное пятно расплылось у него на груди.

— Вы видели? — резко бросает Каэрор на ветусийском, нарушая тишину и возвращая к себе внимание толпы. Похоже, он здесь главный — или по меньшей мере пользуется авторитетом в том, что здесь произошло.

— Он бежал. У ближнего края Дуата, в долине. Куда — неизвестно, но явно из города. — Отвечает молодой мужчина. Худощавый, с жёстким взглядом и редкой бородкой. Старше меня всего на несколько лет. — Сборщик догнал его, пустил в ход лезвия и оставил. Значит, тот передал ему что-то важное.

— Или заражён. Они знают, что мы следим за этим районом. — Слова Каэрора встречают глухой гул согласия. — Как давно он мёртв?

— Почти три часа. — Мужчина поднимает медальон-скарабей, точно такой же, как у всех нас. — Мы нашли его хепри неподалёку, выброшенный, но не решились надеть снова.

Гримаса на лице Каэрора едва заметна. — Правильно сделали. Времени перенести его снова у нас нет, а мы ничего о нём не знаем. Слишком опасно, думаю.

Глухой ропот несогласия. — Нам нужен ещё один пургатиус.

Каэрор недоволен, однако, судя по всему, уступает. — Сборщики начали прочёсывание?

— Мы не видели.

Пока разговор шёл своим чередом, я остро ощущал, как взгляды то и дело скользят в мою сторону. Обожжённые солнцем и грязные лица, болезненно исхудавшие тела. Я вспоминаю предупреждение Каэрора и, хотя не понимаю его смысла, держу руки вдоль тел.

Брат Ульцискора кивает словам молодого мужчины, жестом отодвигает ближайших из толпы и опускается на колени рядом с трупом. Он достаёт из кармана полоску ткани и связывает запястья тела за спиной. Бережно — но узел проверяет трижды. Затем второй полоской завязывает повязку на незрячих глазах.

Закончив, Каэрор глубоко вдыхает и кладёт руку на лоб мертвеца. Лицо его — маска сосредоточенности.

Глаза его заливает чернота.

С хриплым выдохом мертвец садится.

V

«ИТА К,» — ОКЛИКАЕТ КАЭРОР, НЕ ОБОРАЧИВАЯСЬ, С ТЕМ, что я уже успеваю распознать как его обычное, природное добродушие. — Восхищён или напуган?»

Прошло лишь несколько минут с тех пор, как он каким-то образом вернул мертвеца к жизни. Несколько минут с тех пор, как он яростно, почти до рукоприкладства, спорил с остальными, а потом торопливо принёс лёгкие плащи — для себя и для меня — и увёл нас прочь. С тех пор мы идём в сумраке по дну расщелины; я держусь на несколько шагов позади, ибо Каэрор, принеся свои извинения, настоял на том, что прежде должен поговорить с мертвецом. С тех пор они ведут тихую беседу на ветусианском — их шёпот поглощают сотни и сотни погружённых в тень гробниц, мимо которых мы проходим.

— Можно мне быть и тем и другим?

— Допускаю. — Он продолжает мягко направлять своего пленника. Огромное влажно блестящее пятно на груди мужчины отражается сзади — тёмное и густое. Красно-чёрные потёки тянутся от него почти до пояса. Пленник кажется совершенно не тронутым тем, что должно было стать смертельной раной.

— Он был мёртв, — замечаю я наконец.

— Джедеф мёртв и сейчас. — Он произносит это искренне, без тени иронии. — Их называют иунктии. Им не нужно есть, спать или дышать. Они не стареют и не истекают кровью. Они по-прежнему помнят, кем были, и чувствуют всё то же, что и мы с тобой — но существовать они могут лишь благодаря Воле того, кто их вернул.

— О. — Я не очень понимаю, что ещё ответить. Оглядываюсь снова, собирая мысли. Кабр во многом напоминает Некрополь. Только не ухоженный. Значительно скромнее. Нарисованные образы поблёкли и покрылись трещинами. Над некоторыми входами высечены знаки, но немало из них выскоблены дочиста, полностью уничтожены. Там, где знаки уцелели, я вижу: письмо это рудиментарно, утилитарно — ничего художественного. — Значит, это и вправду была Воля. Боги. Когда ты говорил, что здесь её действие иное… — Я смеюсь неловко. Всё ещё не вполне веря тому, на что намекаю.

— Знаю. Поначалу это трудно осознать. — Сочувственный ответ Каэрора всё равно подтверждает мою догадку. — Механически всё работает так же, как и на Ресе: уступание, самонасыщение и насыщение. Только дома ты насыщаешь, чтобы укреплять и управлять. Здесь — чтобы восстанавливать и поддерживать. В данном случае, пока ты способен отдать достаточно Воли, чтобы перекрыть чью-то рану — и пока прошло достаточно мало времени, чтобы разум оставался невредимым, — человек пробуждается иунктусом.

Он говорит это просто и спокойно. Меня всё равно шатает. — Значит, это исцеляет их? — Я снова смотрю на кровь, размазанную по коже Джедефа. Рана есть. Стянута, сомкнута. Но по-прежнему видна. По-прежнему свежа.

— Нет. Стоит мне забрать Волю обратно — и рана, убившая Джедефа, откроется снова. Это компенсирует его повреждение, не устраняет его. Думай об этом как о способности тела игнорировать рану. И едва-едва справляться с этим, в данном случае, — добавляет он тихо. — У меня было немного про запас. Он не подаёт вида, но должен испытывать сильную боль.

Джедеф произносит что-то, чего я не улавливаю, и Каэрор ободряюще сжимает ему плечо. — Мне нужно ещё поговорить с ним. Он немного дезориентирован.

— Знакомое чувство.

Каэрор усмехается, оглядываясь на меня. — Хотя, пожалуй, не совсем то же самое.

Я соглашаюсь с вынужденным смешком. Сколь бы тревожно мне ни было и сколь бы мрачным ни казалось это место, приветливую энергию Каэрора невозможно не ощущать как нечто ободряющее.

Я почти ничего больше не говорю, но взгляд мой скользит к путам на Джедефе, и