Александр Зорич - Карл, герцог Страница 160

И вот тогда этого человека надлежало незамедлительно повесить, затем любовно обихаживать то место, куда прольется его семя, а вслед за тем привезти корень мандрагоры, который там произрастет, ко мне.

И, разумеется, хранить истинные причины своих необъяснимых поступков в тайне, дабы о делании не прознал тот, кто может испортить любое деланье. Сказав так, я спросил у Королевы, согласна ли она взять на душу смертный грех убийства невиновного и она ответила: «Ради своего ребенка – согласна.»

Тогда я спросил, понимает ли она, что на её сыне будет лежать пусть безмолвное, но жестокое проклятие повешенного. Она ответила, что проклятие лежит на всем роде человеческом со времен эдемских. Я во многом не согласен с Августином, но я не стал спорить. Я спросил, что она даст мне в качестве платы, заведомо зная, что откажусь от всего, что она могла бы предложить мне, ибо невозможно дать то, чем не владеешь, а она не владела тем, что мне хотелось бы иметь. Но она ответила: «Ничего». Тогда я понял, что Королева знает цену своим словам и поступкам, а оттого ей можно доверить судьбу ребенка, над которым будет тяготеть проклятие. Я сказал, что согласен помочь ей.

И вот она уехала к себе на родину, и всё сталось по моим словам. Вернулась она уже с корнем мандрагоры. Я изготовил для неё зелье и научил, как с ним обращаться. Но, признаться, даже после всего этого я не был уверен в том, что наши старания увенчаются успехом и смерть невиновного будет оправдана хотя бы новой жизнью. Но вот сегодня из их государства прибыл добрый вестник – у Королевы родился сын."

Карл пришел к спокойствию. Дрожь, которая под конец истории о Королеве неудержимо пробивала, казалось, каждую клетку его плоти, улеглась. Герцог нежно опустил ладонь на затылок Доротеи.

– Хорошо, наследника они произвели, – тихо сказал он. – Но, всё-таки, что это была за Королева? Может быть, твоей матери запомнилось что-то особое в её внешности, может быть, заячья губа или родинка, или бельмо на левом глазу?

– Какой ужас, – фыркнула Доротея. – Нет, моя мать никогда не описывала подробно внешность Королевы. Говорила только, что у неё были «крупные черты лица», но это всё равно что зайца назвать серым, а ночь темной.

– Да уж, – согласился Карл. – Ну а кольца, браслеты, вот что-нибудь такое? – герцог возложил на свою грудь перед глазами Доротеи перстень с «Тремя Братьями».

– Нет, нет, пожалуй, – неуверенно ответила Доротея, думая о чём-то своём.

Она помолчала несколько секунд, во время которых Карл так и не решился назвать себе истинное имя Королевы, зловеще просвечивавшее сквозь рассказ Доротеи. А затем сказала:

– Была одна подробность, которая когда-то меня очень насмешила, но потом забылась. У Королевы, разумеется, была лошадь. Превосходная породистая лошадь из Туниса. Так вот. Лошади королева пожаловала титул – «маркиза Нумидийская». И имя – «Софонисба». Маркиза Софонисба Нумидийская, каково, а?

Карлу было никаково. Потому что мир взорвался.

6. Средство от горькой смерти

Расстались они, как и встретились, в сумбуре. Обнажив меч и сверкая выразительными гасконскими глазами, именем маршала Бургундии пробившись через ганзейцев де Ротлена, в шатер ворвался д’Эмбекур.

– Ваша Светлость! Прошу простить мою дерзость, но эта женщина всё-таки добыта мною силой меча на бранном поле и по праву войны принадлежит мне!

– Успокойся. Сядь. Выпей вина. Дерзость прощаю. Она пойдет, когда полностью расскажет, – слова обычного французского языка давались Карлу не без труда.

Герцог поднялся с кровати. Он был бледен, почти зелен, словно бы только что очнулся от тревожного, послепохмельного бреда.

– Кажется, мои рассказы Его Светлости не идут впрок, – заметила Доротея вмиг погрубевшим голосом, удаляясь за бочку, чтобы одеться.

Д’Эмбекур сразу как-то сник.

– Извините, сир. Показались французы и я подумал, что если сейчас придется идти в бой, не повидавшись с Доротеей, смерть мне будет чересчур горька.

– Понял. Почему не сыграли тревогу?

– Сыграли, сир, сразу же сыграли. Вы, наверное…

– Наверное. Вот твоя Доротея. Жду тебя во дворе.

Карл снял с оружейной стойки меч и дагу и пошел прочь из шатра – кликнуть валетов, потребовать коня, доспехи и ехать разбираться с французами.

– Благодарю Вас, сир. Извините, сир.

– Хватит извиняться. Мужчина, не ожидал. С Доротеей я не спал, бывают вещи и поинтереснее.

Карл угрюмо усмехнулся и вышел прочь.

7. Французы настроены решительно

Было три часа дня. Пасмурно и ветрено.

Французы подходили к Нанси с запада, тремя колоннами. Хрум-хрум-хрум, по свежему снегу, под которым ещё не слежался толком ночной град. Хрум-хрум-хрум вместе с кондотьерами, которые прошлым вечером наконец нагнали их на правом берегу Соны.

Шли быстро, молчаливо, очень замерзшие, но свежие, потому что Доминик порекомендовал, Пиччинино поддержал, а Обри одобрил решение сняться с предыдущего лагеря за час до полудня, предоставив солдатам возможность вволю отоспаться. Была вероятность, что Карл нападет прямо на походные колонны, и в этом случае люди и кони должны были быть полны сил.

Из тех же соображений – чтобы оградить себя от внезапной атаки карловой летучей артиллерии, о которой с ужасом поведали двое приблудных швейцарцев – в качестве передового заслона к Нанси были высланы кондотьеры, которым Доминик безо всякого удовольствия, но по необходимости войны составил компанию, прихватив с собой полсотни молодых французских рыцарей.

Французская ратная молодежь боготворила галантного убийцу в алых доспехах как самого Миямото Мусаси. В то время как Пиччинино и, в особенности, Силезио, невзлюбили Доминика с первого взгляда – того первого взгляда, который случился ещё в год похода на Нейс.

Причины? – спрашивал себя Доминик. Разумеется, зависть. Зависть к его счастливому мечу, фавору при Людовике, обаянию («Если только я обаятелен», – тут Доминика всегда заедала скромность).

Кондотьеров было, как саранчи – больше тысячи человек. Пестро вооруженные и одетые в разномастные бригантины – малиновые, зеленые, оранжевые, черные и небесно-голубые – кондотьеры живописными сворами выскакивали на гребни холмов, просачивались лощинами, высматривали и принюхивались, чем бы поживиться. Доминик совершенно не мог взять в толк, когда успели у одного из кондотьеров появиться два притороченных к седлу свежезадушенных гуся, а у другого на плечах – крестьянский тулуп.

Французские рыцари не сновали, не суетились, держались плотной группой, окружая со всех сторон Доминика так, что стреле негде было протиснуться. Они ехали ровной рысью и надменно косились на кондотьерские своры. В одной из свор выделялись сивая грива Пиччинино и тускло-рыжий бобрик Силезио.