Сила Немногих - Джеймс Айлингтон Страница 35

После этого — ничего.

«Tá tú beo.» Голос доносится откуда-то сбоку; я нахожу силы повернуться достаточно, чтобы увидеть светловолосую худощавую женщину, сидящую на полу у стены и наблюдающую за мной. При моём движении она вздрагивает. Настороженная.

Я смотрю на неё в тумане. «Ты.» Это мать тех детей. Та, что убила нападавшего. Я стону и содрогаюсь, когда воспоминания хлынули обратно. Смотрю на здоровую руку. Так и есть — её покрывают ожоговые шрамы. Болезненно, но не калечит. Маленькая милость. «Где мы?»

«Ní thuigim.» Она беспомощно разводит руками.

«Понятно.» Оглядываюсь. Мы в хижине — маленькой и грубой, но нетронутой. Снаружи, кажется, слышатся голоса. Я лежу на соломенном тюфяке, покрытом овчиной, меня укрывают одеяла из мягких звериных шкур. В углу стоит рябиновый посох Киана, весь покрытый символами. Больше здесь почти ничего нет. «В деревне нас уже нет, я так понимаю. Иначе пришлось бы проспать чертовски долго». Говорю больше для себя — чтобы услышать хоть что-то понятное, — не особо надеясь на её ответ. Предсказуемо: она смотрит на меня с недоумением.

«Благодарю», — произношу я наконец, вкладывая в интонацию столько признательности, сколько позволяет моё болезненное состояние. Это, кажется, она понимает. Улыбается неуверенно. Кивает. «Go raibh maith agat.» Искренне. Отвечает тем же, я думаю.

«Go raibh maith agat», — осторожно повторяю я, стараясь воспроизвести певучие звуки этого языка. Он и правда напоминает кимрийский, хотя я не узнаю ни одного слова.

Она оживляется. «Ceart! Ceart», — говорит онаободряюще. Кудри рассыпаются по плечам. Кроме золота волос, она смутно напоминает мне Белли.

Я кашляю, горло саднит, и жестом показываю, что хочу пить. Она уходит. Пользуюсь её отсутствием, чтобы собраться с мыслями и лучше оценить своё положение.

У одного из ближайших окон мелькает движение: над подоконником выглядывает влажная кудрявая шапка волос, а за ней — маленькое округлое лицо. Глаза мальчика широко распахнуты, пока он меня разглядывает. Я улыбаюсь ему.

Он тихонько ахает и исчезает.

Женщина возвращается через минуту с деревянной кружкой. Я отпиваю не думая — и почти выплёвываю обратно, когда смесь жжёт горло. Женщина прячет смех, пока я кашляю и давлюсь.

Я смеюсь вместе с ней невесело. «Не вода», — замечаю я, вынуждая себя выпить ещё.

Через минуту я достаточно пришёл в себя, чтобы решиться откинуть одеяла и осмотреть рану. На мне только нижнее бельё. Живот плотно перевязан, но даже сквозь слои ткани видны чёрные пятна, проступающие по краям. Сквозь полотно сочится какая-то серовато-зелёная мазь с вкраплениями листьев, а в ней виднеется нечто похожее на маленький амулет — символ затейливого переплетённого узла, вырезанный на деревянном кружке.

Запах заставляет меня морщить нос. Что бы ни использовалось в составе — я этого не узнаю.

Женщина молча наблюдает за моим осмотром, затем вдруг наклоняется вперёд и указывает на себя. «Гройне. Гройне». Потом указывает на меня, вопросительно подняв брови.

Мои губы уже готовы произнести слово.

Я колеблюсь.

Я всё ещё не знаю, где именно нахожусь и как сюда попал, но ясно одно: я за пределами досягаемости Катена. Каллид, Эйдин. Эмисса. Я не знаю точно, сколько времени прошло с Юдициума, но они, должно быть, уже считают меня мёртвым. Сгинул в дебрях Соливагуса — именно об этом и предупреждал Каллид.

Эта мысль причиняет боль, но в ней есть и надежда. Новое начало. Никакой Иерархии. Никакого отречения. Никакой лжи.

«Диаго», — хрипло произношу я наконец, слабо указывая на себя. «Диаго».

В ТОТ ПЕРВЫЙ ДЕНЬ Я ПЛЫВУ МЕЖДУ СНОМ И ЯВЬЮ. Каждый раз, открывая глаза, я боюсь увидеть что-то страшное. Но всегда тихо. Я либо один, либо рядом Гройне. Она даёт мне воду, а однажды — еду: грибы и ягоды вместе с жидкой кашей, которую я жадно хлебаю прямо из миски, расплёскивая по груди. Я не знаю, сколько времени провёл в таком состоянии, как давно я ел. Но я чертовски голоден.

Краем глаза я несколько раз замечаю мальчика и девочку, которым помог бежать. Они заглядывают ко мне с широко раскрытыми глазами из-за косяка двери или через окна. Не прячутся — просто зачарованы моим присутствием. Каждый раз, когда Гройне их замечает, строго прогоняет прочь. Другие звуки — лишь редкое блеяние животных вдали.

На улице темно, когда я снова просыпаюсь и вижу Гройне с двумя детьми за столом: они едят при свете единственной свечи из какого-то тростника, горящей ярко, но недолго. Она почти не спасает от наступающего ночного холода. С ними сидит пожилой мужчина — крупный, лет пятидесяти на вид, с румяным лицом и копной золотистых волос до плеч. По тому, как они оживлённо переговариваются и делят трапезу — не говоря уже о разительном сходстве с Гройне, — я решаю, что это её отец, а может, дядя. Он видит, что я зашевелился, смотрит на меня с угрюмостью и что-то бурчит. У меня нет сил на него тратиться. Утром его уже нет.

Последующие несколько дней проходят как в тумане. Я учу слова — «вода», «еда», «спасибо», «да» и «нет», «отдыхай». Я узнаю имена светловолосых детей Гренн — Рошин и Тадг — и её отца, Онху. Все они называют меня Диглан, и поначалу я слабо пытаюсь поправить их, но в конце концов догадываюсь: они считают, что мне лучше носить имя, привычное здешним людям, — и смиряюсь. Неловкой, мучительной пантомимой я выясняю, что мы на ферме Онху и что я пробыл здесь без сознания почти неделю, прежде чем очнулся; Гренн нашла телегу и привезла меня сюда сама. Она также уверяет, что воины, преследовавшие меня, ушли, обнаружив тело с оторванной рукой. Я не знаю, откуда ей это известно, но когда в третий раз прошу её подтвердить это, она произносит что-то с такой твёрдостью, что сомневаться не приходится. Учитывая, какими последствиями обернётся её ошибка для нас всех, мне не остаётся ничего, кроме как доверять её словам.

Гренн меняет мои повязки каждый день, врачуя рану бережной рукой. Несмотря на её тяжесть, рана заживает поразительно быстро — поначалу я думаю, что дело в какой-то мази, которую накладывает Гренн. Но с каждым днём она восклицает всё более изумлённо, и, наблюдая за тем, как кожа натягивается и срастается, я понимаю почему. Это ранение было не менее серьёзным, чем удар клинком в бок, полученный