Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев Страница 42

Глава 20. «Ох, говорила матушка, вовремя женись»

Отряда не было. Ни под деревом, ни вокруг него, нигде. Ни совы, ни зверя, ни жмура, ни Маришки. Бросился я на поиски, и особенно темная ночь мне в этом совсем не помогала.

— Клюв? Чудень? Мурка? Маришка? — вопрошал я во все стороны. Побивая кусты, пробирался все глубже в лесок. Нога саднила, ругалась, что отдыху обещанного ей совсем не дал. — Будь проклято все колдовство этого мира…

Что-то царапнуло щеку, что-то укололо в зад, что-то укусило в шею, а что-то с писком комариным полезло в ухо. Выбрался на другую сторону зарослей. А там чисто поле, и по нему зверь бежит, держа во рту черепушку знакомую.

— Чудень? Чудень! Нет! Нет, верни голову!

Зверь прибежал ко мне, что-то прорычал с набитым ртом, боднул меня радостно — и опять на холм. Там и скрылся.

— Чудень! Я тебе устрою!

Прокричал это и тут же вижу: летит с той стороны холма в мою сторону опять черепушка, падает прямо под ногами. Повернулась ко мне, и рот даже как-то открылся, чего-то попытался сказать. В небе над нами замер Клюв.

— У-у!

Опять прибежал Чудень. Схватил черепушку — и на холм. Поднялся и я кое-как за ним, а на той стороне нашел озеро круглое. Из него Маришка лениво воду пила и хвостом мошкару отгоняла. Клюв по спине ее туда-сюда расхаживал, помогая как мог.

Мурка получил черепушку. Указал пальцем Чуденю на землю под ногами. Тот покачал головой. Мурка опять пальцем тычет. Зверь сдался, спрятал голову в траву. Мурка осмотрелся, выбрал новую сторону и швырнул черепушку в кусты. Чудень принялся оглядываться, принюхиваться. Зарычал на безголового жмура, а тот руками в стороны разводит.

Забегал вокруг озера зверь, залаял на Клюва, тот взлетел и указал направление. Таким образом не без труда черепушка была найдена и вернулась опять к мертвяку.

— Веселитесь, значит, — сказал я им, спустившись к озеру. Обнял Маришку. Рассказал о происшествии нашем. Остальные тоже послушали, согласились, что дело сложное и пока непонятно как разрешимое.

Уложил Маришку и сам рядышком на ее боку прилег. Сколько таких ночей на воздухе провели, сколько любовались звездным небом… Ух и обижался на меня мой боевой конина, что в бой иду с ним, а по душам хлопочу с нею.

Прилетел Клюв, залез на мое пузо, когтями место себе подобрал на рубахе и уснул. Чудень тоже полез в объятия, отодвигаю, а он опять ко мне. Не было сил с ним бороться — оставил. Один Мурка остался как обычно: то на Луну глядит, то в ее отражение.

Вылез язык раздвоенный из пасти Чуденя, лизнул меня прямо в лицо и спрятался.

— Ух, Создатель, дай сил и терпения. Что за отряд мне достался в последний мой поход… Эй, Мурка!..

Он повернулся ко мне.

— Не люблю я колдовство. Проклинаю его, всю жизнь изничтожить пытался, где бы ни встречал. Колдовство есть зло. Понимаешь?

Он потер подбородок, в точности мой жест повторяя, и кивнул.

— И тебя тоже, будь возможность, пришиб бы не думая. Потому что… ну умер ты уже. Понимаешь? Умер.

Кивнул.

— Место тебе под землей, в покое находиться. А сейчас душа твоя, небось, в небе мечется, не может понять, чего тело дуростью мается. Понимаешь?

Кивнул.

— Так что ты не обижайся, что убью тебя в конце пути. Это для твоего блага. Чтоб покой обрел. Закопаю тебя как надо, хороших слов над могилой твоей скажу и цветов посажу там же. Ну и чего лукавить: много горя колдовство сделало мне. Сердце в клочья разбило. Вот, собрал обратно, во что получилось. Так и живу.

Ох, накатил же сон на меня. Громко зевнув, я потянулся, насколько живность вокруг позволяла.

— Это чего у тебя? — спросил я, увидев на Муркиной ноге голубую ленточку, точно с платья нашей старосты. — Это Марфа для красоты?

Он кивнул.

— Ты с ней будь осторожен. Дел сердечных к такой женщине лучше не иметь. Не потому, что я к ней… Нет. — Нехотя представил образ ее. Стройная красотою своей, звонкая смехом и умом острая, а зеленые глаза будто хищные. — Хоть она и красивая баб… женщина… или девица, не поймешь, сколько летов ей. Все равно нутром чувствую я их, Мурка. Хитрость ее всего остального пуще. Не лань она, а лиса. Делает все ради деревушки своей. Чего хочут уши твои, то скажет. Как твои глаза захотят, так и посмотрит на тебя. Нас с тобой, мужиков, этим не взять. Мы должны думать головой, — ударил я легонько кулаком по траве. Клюв открыл один глаз, глянул на меня и дальше засопел. — Кхм… Мурка. Прости за вопрос такой. Ты ведь мужик?

Он посмотрел на меня, склонив черепушку.

— Ну, так-то сразу и не разберешь. Отличительных черт на костях не разглядеть ведь. Так мужик?

Он настойчиво закивал, а я выдохнул.

— Фух… Прости. Я на всяк пригод уточнил. Забудь. Но помяни мои слова о старосте нашей. С ней нужно ухо востро. С каждой женщиной. И нам, мужикам, надо держаться вместе, хоть и в планах моих найти способ умертвить тебя. Не обижаешься?

Мурка пожал плечами.

— Спасибо, что не обижаешься. Я вздремну на полчасика. А ты наш сон охраняй.

Только закрыл я глаза, как услышал со стороны деревни едва слышное:

— Буря…

Открыл глаза. Мурка, рядом стоявший, уже на той стороне озера. В мою сторону бежит. Да и Луна немного отойти успела.

— Ух, пустой котелок! Уснул!

— Буря! — опять голос женский.

— Так, всем оставаться тут! — отдал я приказ и побежал на холм.

— Буря!

— Марфа! — крикнул я в лесок, за которым стояло Зеркальное.

Нырнул в заросли, отбился от паутины и кустов колючих — и вижу Марфу, а она еле стоит на ногах, за деревце держится. Поднимает на меня глаза свои зеленые, а они словно горят звездами.

— Помоги, Буря…

— Иду! — остановился, призадумался. — А чем докажешь, что ты это ты?

— Да я это, старый дуб! — рявкнула она на меня. — Помоги…

— Не верю! Чего знаешь про меня, о чем остальные не знают?

Глаза у нее затуманились вдруг, сонными стали, а потом она сказала:

— Лизоньку свою любишь больше всего света. Да нет ее больше… Сгубили ведьмы… отравленным… яблочком…

И упала как неживая.

— Марфа! — Поднял я ее и понес в деревню. — Марфа! — Споткнулся и сам упал, еле сдержал крик, как ногу больную свело. — Марфа…

— Буря… — выдохнула