Сила Немногих - Джеймс Айлингтон Страница 52

— Хорошо, — говорит Каэрор, когда я заканчиваю длинную фразу на ветусианском, как могу имитируя звуки дуатского диалекта. — Схватываешь быстро. Кажется, никогда не повторяешь одну и ту же ошибку дважды.

— Был хороший учитель, который за этим следил.

— Ульцискор?

Я колеблюсь. — Ланистия.

— О. — Он произносит это тихо. С любопытством и нежеланием знать — всё в одном. Я упомянул её снова лишь однажды после Соливагуса — сказал ему, что она помогает Ульцискору, что они вместе пытаются докопаться до правды о его убийстве. Он тут же отстранился. Настоял, чтобы я больше ничего не рассказывал.

— Она счастлива? — Спрашивает он наконец с такой неохотой, с какой только можно задавать подобный вопрос.

— Ты сам сказал, что не хочешь знать. — Я произношу это мягко. — Ты сказал, что она должна быть для тебя мертва.

Долгая пауза, затем: — Я передумал.

Я думаю о женщине, которую знал на Ресе. Не очень понимаю, как правильно ответить на этот вопрос. — Счастлива? Она всегда была немного закрытой, по крайней мере со мной. Но она сильная. Боги, одна из сильнейших женщин, каких я знал. Как учитель — настоящее испытание. Постоянная боль. Я ей многим обязан. Она мне нравилась. — Я делаю вдох. — Она в порядке, Каэрор.

Он едва улыбается — задумчиво. — Держу пари, ты тоже нравился ей.

Я молчу, пока мы смотрим в пустыню. Думаю, для него знать это достаточно.

— Я всегда думал, что именно я останусь на Ресе, понимаешь? — Говорит он внезапно. — Я знал, что прохождение через Врата скопирует меня в Обитеум и Луцеум. Или думал, что знал. Но в голове у меня я собирался быть тем, кто останется. Мне так и не пришло по-настоящему в голову, что я окажусь копией. Буду здесь. — В этом признании слышится незаживающая рана. Боль, даже сейчас.

— Но ты выжил.

«Но я выжил», — соглашается он тихо. Негромко смеётся. «Не могу сказать, сколько раз я проклинал другие, явно менее способные версии себя.»

Я молчу и на этот раз не отвечаю на его попытки сгладить мрачную странность нашего положения. Напряжённость этих дней означала, что у меня едва находилось время думать о собственных копиях. О том, что они могут делать. О жизнях, которые они, быть может, ведут.

Или нет.

«Я бы узнал? Сразу, я имею в виду.» Я спрашиваю с тревогой. «Если бы одна из моих других личностей…»

«Да.» Пауза достаточно долгая, чтобы я решил, что он оставит это без продолжения. Прежде он говорил примерно то же самое. Явно не хочет идти дальше. Но затем он слышимо вздыхает. «Это ощущается так, словно из тебя вырвали часть тебя самого. Физически и эмоционально. Всё, что ты можешь делать, — лежать и плакать. Первый раз я решил, что это от прохода через Врата. Только когда несколько недель спустя это ударило меня снова, я понял, что это означало.» Он признаётся в этом с обычной мягкой, спокойной откровенностью.

Я облизываю губы на горячем, кислом воздухе. Не говорю ничего.

«Ты умный человек, Вис. Если это не недавнее приобретение, твои копии будут в полном порядке.»

«Конечно.» Я горько усмехаюсь. «Четыре тысячи лет попыток, но я буду первым.»

«Ты можешь стать им.» Каэрор суров к моему цинизму. «Я говорю тебе это недостаточно часто, но то, что ты делаешь — то, чего ты уже достиг, — это невероятно. По-настоящему. То, что от тебя просят и что я всё ещё прошу. Груз, который ты не только несёшь, но и готов нести без жалоб, без содрогания. И знать, через что ты прошёл ещё до всего этого…» Он умолкает. Слабо смеётся. «Просто… боги, человек. Хотя бы позволь себе признать, что ты справляешься.»

Я прикусываю губу, затем качаю головой и улыбаюсь. По-настоящему, на этот раз. Оптимизм Каэрора порой чрезмерен.

Но его увещевание всё равно поддерживает меня. Всё равно что-то значит.

«Спасибо», — говорю я тихо.

Солнце палит, и мы продолжаем говорить, пока ждём возвращения Глинщиков. Вполголоса и с перерывами, часто возвращаясь к моим тренировкам, но даже эти разговоры кажутся каким-то образом более товарищескими, чем прежде. Наша компания всегда была дружелюбной, но между нами всё равно стояла стена. Теперь её нет.

Три далёкие точки в конце концов нарушают бесконечный горизонт. Мы замечаем время и держим позицию до относительного укрытия сумерек.

И когда мы возвращаемся, впервые я чувствую, что способен сделать то, что нужно сделать.

ЗОЛОТАЯ ДВЕРЬ МЕРЦАЕТ И РАСПЛЫВАЕТСЯ И ДАВИТ на мой разум. Я стою в конце коридора и смотрю на её туманное сияние. Неподвижно. Я здесь, не на навмахии. Я здесь, не на навмахии. Меня окружает только обсидиан. Чистый и гладкий чёрный камень. Я здесь, не на навмахии.

Я дышу. Отвожу взгляд. Смотрю снова. Дышу.

Прошло несколько часов с тех пор, как мы вернулись, и я знаю, что должен спать. Отдыхать в преддверии завтрашней тренировки. Но я не хочу потерять сегодняшние разговоры. Не хочу проснуться, утратив эту новую решимость.

Я делаю несколько нерешительных шагов. Звук нарастает, по-прежнему вызывая ужас, который невозможно описать, подкашивая колени так, как это так же мучительно, как и неизбежно. Логика должна преодолевать мой страх. Я рациональный человек, и это не рационально. Мой мозг всё равно с трудом заставляет мои ноги двигаться.

Я делаю шаг. Ещё один. Ещё. На этот раз я сделаю это. Прикоснусь к золотой поверхности через муталис. Докажу, что я Синхронный, и приму то, что должно быть сделано.

«Не открывай её.»

Я резко оборачиваюсь — смесь испуга и облегчения от этого вторжения. Это Нофрет, девочка, которую я поймал тайком берущей еду. Я видел её несколько раз с тех пор, но всегда на расстоянии, как и большинство кабранцев.

Миг, чтобы оправиться от разрушения моей мантры, и затем я понимаю, что она смотрит на меня. Говорит со мной. Тревога в её глазах, в осанке, но здесь больше никого нет. Первый человек за пределами Каэрора, обратившийся ко мне напрямую почти за два месяца.

«Почему?»

«Это опасно.» Её