Осьмушка - Валера Дрифтвуд Страница 42

Отожмурясь, Пенни видит, как лицо хромого после слов Штыря берётся густым медленным жаром. Чего доброго, сейчас припадок схлопочет. Коваль тоже стоит красный, но он-то вообще чуть что румянцем заливается, как барышня из старинного романа, для него-то это нормально.

Ничего страшного не случается и теперь.

Чия вздыхает тяжело, на секунду опускает глаза. Встряхивает головой – звериный хвост на кичке вихляет из стороны в сторону.

Видать, немного попустило. Выдаёт Штырю ответную улыбку, будто бы через силу:

– Значит, Хаш всё-таки не напутал и не выдумал. Подойди, Хаш!

Подлетка является, едва не запнувшись, и хромой старшак сгребает его левой рукой к себе поближе. Тот горбит плечи, жмётся, утыкается битой стороной лица Чии в бок.

– Хаш показал себя толковым и храбрым орком, – говорит Тис. – и насчёт наших щедрости и богатой добычи он тоже не напутал. Идём.

* * *

Не успевает Пенни толком перевести дух, как случается новая напасть.

Один из Последних суёт хромому в руки небольшую, в локоть длиной, звериную тушку, а тот передаёт её Штырю:

– Не с пустыми руками идём к твоему огню.

Тушка уже ободранная, выпотрошенная, культяпая и безголовая.

Штырь рассматривает длинное жиловатое тельце, и выражение у него делается какое-то сложное.

– Это ведь не заяц, – уточняет он. – И не крольчишка.

«Ой», – догадывается межняк.

– Похоже, хвостатых на кошачьем посту мы недосчитаемся, – говорит Ёна тихонько, прикрыв рот ладонью.

Что теперь будет?

У Пенелопы даже живот прихватывает тупой нутряной болью.

Хаш бормочет тряским голосом что-то вроде «Я ж говорил, что не надо, я ж говорил, это не дикая, я ж говорил, с белым пятном, это ихняя, я ж говорил…» Но сразу затыкается от тяжёлого взгляда своего старшака.

Чия произносит медленно:

– Мои охотники добыли эту кошку возле нашего привала. Они не поняли… Чтобы между нашими кланами не было обиды, возьми с нас выкуп, какой захочешь.

– А что же я могу с вас взять? – спрашивает Штырь после короткого раздумья.

Чия прикасается к кожаному обкладу своего ножа, но тут же опускает руку.

Один Последний, почему-то закутанный по самую шею в разное тряпьё, будто мёрзнет посреди тёплого лета, с остановившимся взглядом шарит у себя по груди и наконец вытягивает из ворота снизанные вместе щербатые деревянные бусы. Прежняя краска на них скорее угадывается, чем вправду видна. Другой хватает закутанного за руку:

– Нет, Шала, не смей, не нужно.

Встаёт перед старшаками сам – прямой как палка, красноглазый, молоденький, взрослые клыки-то ещё видны едва:

– Тис Штырь-К… Коваль, этот зверь подошёл совсем близко и не боялся. Я прежде не видел таких. Я решил: вот глупый зверь, и убил его камнем. Я – Тумак Последний. Ты можешь избить меня до последнего тумака!

Стоит, улыбается во весь рот, озирается гордо и отчаянно.

– Ох ну распроёбтвоюети-и-и… – тянет конопатый, округлив глаза.

Тис хмыкает, склоняет голову набок и рассматривает этого Тумака, почти так же, как только что разглядывал ободранную тушку. Наконец кивает:

– Я приму от тебя выкуп, охотник. Только не так. Лучше ты вечером порадуешь всех нас поединком с одним из моих костлявых. Ошш Один-глаз, мой великий предок, как раз об твои годы лихо крал скотину и угощал потом и друзей, и соперников, и самих обворованных хозяев… правда, его добычей бывали чёрные свиньи или красные бычки, но раз уж мы их не держим…

Некоторые орки смеются сдержанно, с явным облегчением.

Чия, довольный, похлопывает красноглазого по плечу: не подвёл.

* * *

За неурочным дневным угощением Последние сидят плотным рядком по обе стороны от своего старшака, не мешаются со Штырь-Ковалями. На жратву отнюдь не бросаются, но едят так, будто работу работают. Только закутанный Шала и вовсе ковыряет сытный сухарник еле как. В миске у него почти и не убавляется. Чия протягивает к нему руку – погладить по тонким зачёсанным волосам.

– Шала, ешь, – произносит хромой негромко.

Тот опускает голову, словно охота совсем спрятаться в тряпки, и отвечает едва слышно:

– Не могу.

– Давай через не могу, – слова Чии звучат грустной и нежной песней.

Шала сжимается ещё больше и всё-таки отправляет ложку в рот.

На разговоры гостей что-то совсем не тянет. Когда Штырь-Ковали пытаются расспрашивать, от каких прежних кланов они ведут род, Чия отвечает за всех:

– В день, когда орк становится Последним, он должен забыть прежнее племя. И оставить прежнюю боль, какой бы она ни была.

Потом Последние сооружают низенькую покатую хатку из палок, тряпок и пары довольно-таки плешивых шкур – немного в стороне от стойбища Штырь-Ковалей. Пенни об заклад бы побилась, что все пятеро туда попросту не влезут даже впритык. Наверное, пока трои спят, двои снаружи охраняют, или вроде того. А некоторое тряпьё на дом не иначе с Шалы снято.

* * *

Несчастную тушку всё-таки решают изжарить к ужину и подать мелкими кусочками среди другой снеди. Ну а что ещё с нею сделать?

– Кажись, это Чеснок, – вздыхает Ёна. – Серый, в полоску, с белым пятном, Хаш Чабхе сказал. Жаль. Годовалый…

– Жаль, – соглашается Ржавка. – Ну хоть не Дурака урешили. За Дурака или за Мяуку шиш бы они выкупились, я так себе смекаю.

Пенни на всякий случай решает вечером вообще ничего не есть.

Но пахнет предательски вкусно.

* * *

За всеми волнениями как-то очень скоро наступает вечер и время выкупного поединка.

На крепко утоптанной травке уже вовсю выламывается Мирка, а Тумак снял безрукавку, стоит, подобравшись для боя, и не сводит с Мирки красных глаз. На вид они вполне ровня, хотя Штырь-Коваль постарше, позубастее и опять же имеет под шкурой больше мяса. Конечно, все собрались смотреть, кто кого отколошматит, а Рцыма держит за руку слепую Сал и рассказывает старухе, что делается.

Марр начинает запевку, прочие в охотку подхватывают.

– Ай порушу, аайй порррушу-у, ай не встанешь до утра-а!..

Таких кричалок у орков ходит несметное число, и все они, насколько Пенни может понять, как раз про весёлую дружью драку. Хотя по особенному смеху и некоторым таинственным оборотам речи межняк догадывается, что время от времени толковать эти запевки можно и на неприличный лад.

Впрочем, для костлявых этот лад, по-видимому, далеко не такой уж неприличный…

Оба бойца жилистые и мослатые, оба носят на коже страшенные метки от бывших ран, и оба мастью даже не чернявые, как Ёна, а истинно вороные – только Мирка ворон синевато, а Тумак – явно сзелена.

Тумак бьётся свирепо и сильно, не тратит себя на увёртки и не отплясывает, а вот