Кровь Серебряного Народа - Алексей Викторович Вязовский Страница 8

Миновав высокие ворота, сделанные из чёрных гладких стволов, мы поприветствовали стражу. На входе в город дежурило уже с десяток эльфов во главе с лысым гигантом, за спиной которого висел двуручный меч. Он настолько не вписывался в окружающий антураж, что я даже рот открыл от удивления. Впрочем, уши у него были вполне эльфийские, да и общался он со всеми на всеобщем языке. Обменявшись парой фраз и сообщив о нашей беде — лысый даже выругался, — мы двинулись дальше. И почти сразу попали в очередную рощу с умершими деревьями. Их кора была испещрена той же чёрной плесенью, что мы видели на подходе к городу. Она не просто покрывала поверхность — она въелась в древесину, превратив когда-то сияющие, наполненные жизнью стены в нечто отвратительное, похожее на гниющий труп. Из некоторых трещин сочилась мутная, желтоватая слизь, издававшая приторный, гнилостный запах. Будто некая злая воля, не способная полностью уничтожить Митриим, решила медленно вытянуть из него жизнь, заразить его самой сутью. Сердце Леса… оно покинуло город. А без него Митриим терял защиту.

— Гниение ускоряется, — тяжело вздохнул Рилдар. — Одна беда за другой. Единый лишил нас покровительства!

Что за Единый я не знал — память на этот счёт молчала. Наверное, какой-то местный бог.

Наши эльфы осторожно обходили лужи и ручейки «гнили», опять делая эти странные круговые движения руками, будто отгоняя от себя злую магию.

Постепенно, по мере нашего продвижения, нас окружила толпа. Сначала это были редкие тени, выскальзывающие из проходов между деревьями-зданиями, затем их становилось всё больше, пока улица не заполнилась до отказа. Они молча стояли, неотрывно глядя на наш отряд.

Это были эльфы, но такие, которых и представить было трудно, глядя на идущих рядом воинов. Они казались почти прозрачными, как выцветшие фрески. Кожа их была восково-бледной, обтягивающей острые скулы и подбородки. Глаза, огромные и запавшие, выражали смесь голода и страха. Их одежды, некогда яркие, теперь висели на них лохмотьями, обрисовывая худые, иссохшие фигуры. Несколько детей держались за подолы матерей, их лица были бледны, а животы вздуты.

Постепенно тишина сменилась ропотом, который быстро перерос в плач. Сначала это были одиночные всхлипы, затем — целые хоры надрывных рыданий, когда эльфы узнавали своих погибших. Женщины рвались к отряду, пытаясь дотянуться до покрытых плащами тел. Старики хватались за головы, я увидел, как один из жителей, сгорбившийся от горя, вдруг рухнул вперёд, уткнувшись лицом в землю, и его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Это был не просто плач по ушедшим воинам; это был плач по умирающему городу, по уходящей надежде, по всему, что они потеряли.

— Рилдар, — мой голос прозвучал хрипло. — Что… что теперь будет?

Старик, стоявший у носилок Илидора, выпрямился.

— Вашего отца нужно передать жрецам Оракула. Они подготовят его к погребению в родовой роще Мирэйнов.

Я кивнул, не зная, что ещё сказать. В голове пронеслись воспоминания об усыпальницах в лесу. Здесь явно всё будет иначе.

Толпа расступилась, пропуская группу эльфов. Из бокового прохода, где стены ещё сохраняли остатки зелёной листвы, выступили жрецы. Их было трое. Они не носили доспехов, только длинные, ниспадающие одежды тёмного цвета, украшенные замысловатыми узорами из серебряных нитей, похожими на ветви деревьев. Их лица были закрыты высокими капюшонами, отбрасывающими глубокие тени, но я чувствовал их взгляды — проницательные, внимательные.

Рилдар подошёл к ним, склонился к одному из жрецов. О чём-то тихо переговорил.

Потом он вытащил с края носилок что-то длинное и тонкое, покрытое запёкшейся кровью. Это была стрела. Моя стрела, та самая. С чёрным древком и наконечником, измазанным тем, что осталось от гнома, убившего Илидора. И Рилдар протянул её мне.

— Это ваше, господин Эригон, — сказал он; его голос был едва слышен сквозь общий плач. — Помните.

Я неуверенно взял стрелу. Она была тяжёлой, липкой. Это был не просто кусок дерева и металла, это было бремя, клеймо, обещание. Кровь на древке казалась ещё не застывшей. Она испачкала мне пальцы.

— Куда мне теперь идти? — спросил я, глядя на стрелу.

Рилдар, наконец, передал Илидора жрецам, которые тут же приняли его с достойным, молчаливым уважением, отнеся тело в сторону, где начинался отдельный, увитый лианами проход. Жрецы исчезли в тени.

Рилдар повернулся ко мне.

— Сейчас — в Дом целителей, — твёрдо сказал он, указывая на здание чуть в стороне, чьи стены были сплетены из светло-зелёной древесины. — Вам нужно лечиться. Пойдёмте за мной.

Он повёл меня и других раненых по узким проходам, протоптанным между живыми стенами. Толпа снова ожила. Некоторые бросали на нас сочувствующие взгляды, другие — полные осуждения. Кто-то что-то шептал, указывая пальцами.

— Ни слова, молодой господин, — прошипел Рилдар, не поворачиваясь. — Заклинаю, молчите!

Мы пробирались сквозь плотные ряды худых, почти призрачных эльфов. Их взгляды скользили по нам, цеплялись за окровавленные повязки, за пустые носилки.

И тут меня прямо ожёг чей-то взгляд. Я повернул голову: среди измождённых лиц было одно, выделяющееся своими резкими чертами. Возле одного из домов стоял высокий и мощно сложенный эльф с неестественно широкими для этого умирающего города плечами. Его рыжие волосы были собраны на затылке в жёсткий узел, на лице — почти скульптурная линия скул. Но глаза… Глаза были холодного стального оттенка, почти бесцветные, и они смотрели на меня с такой неприкрытой ненавистью, что мне стало не по себе.

Одежда у рыжего была богатая — расшитый золотом кафтан, блестящая перевязь под меч. Зелёная металлическая пластина поверх тёмного плотного плаща, золотые нити родового узора, тяжёлая застёжка с клеймом Арваэлов — сплетённый лист Элларии и молот — тоже говорили о высоком статусе.

В памяти само собой всплыло имя. Келир Арваэл.

Его взгляд прожигал меня, и в этот момент, в этой толпе, полной страданий, я почувствовал что-то новое, чуждое, но столь же острое, как боль от раны на лбу. Моё собственное недоумение смешалось с внезапной, иррациональной вспышкой гнева, пришедшей из памяти Эригона. Что-то давнее, глубоко укоренившееся, связывало нас. Я пока не знал, что именно, но эта ненависть была давней.

Я отвёл взгляд, чувствуя, как пульсирует шрам на лбу. Этот эльф не оплакивал погибших, не голодал, не испытывал страха. Он смотрел на меня, Эригона, как на врага.

До Дома Целителей было ещё далеко, и каждый шаг давался с трудом, но теперь к физической боли прибавилась новая тревога. Мой новый чужой мир был полон не только горя и мести,