Вещегон - Антон Конышев Страница 4

Но прежде, прежде он всё-таки предпримет последнюю попытку справиться. Он пойдёт на набережную. Пойдет ровно в три часа утра. И если никакого старика там нет… Что ж, здравствуй, дурка. А если есть…

Клим так и не придумал, что будет в этом случае, потому что старик был. В точности там, в точности такой и даже клятая упаковка от лапши валялась в точности на том месте, где и должна была.

Клим остановился в шагах в пяти. Сердце бешено колотилось в голове, напротив, внезапно образовалась совершеннейшая пустота.

Что делать дальше, Клим не знал. Тонкое прозрачное небо за рекой становилось совсем белым. Редкие всплески на воде были чуть ли не единственными звуками в онемевшем мире. И только когда по мосту, взрезая тишину ударами сабвуфера, пронеслась одинокая машина, старик медленно, с усилием повернул голову, окинул замершего Клима пустым взглядом и снова уставился на реку. В горле пересохло, и Клим сглотнул. Получилось громко и похоже на деликатное покашливание.

Старик именно так и понял. Приглашающим жестом положил ладонь на примятую траву, прошелестел:

– Садись, в ногах правды нет.

Клим послушно сел, подтянув ноги и обхватив колени руками.

– Сорок лет, – произнес старик, сильнее укутываясь в потрёпанною видавшую виды ветровку.

У него был красивый, с чуть заметной хрипотцой голос. Такой больше подошел бы какому-нибудь брутальному мачо из очередного боевика, но никак не пожилому бомжу.

– Что, сорок лет? – спросил Клим, попутно отмечая, что сердце перестало проситься к кардиологу, в голове затих звон, и всё его существо охватывает долгожданное умиротворение.

– Сорок лет ходил, – с болью повторил старик, – верой и правдой. Ни одной серьёзной поломки. До самого Каспия, бывало. Сейчас вот за забором.

Клим выждал, но продолжения не последовало, и он участливо поинтересовался:

– Вы капитан? Работали здесь?

Ему показалось или по лицу старика пробежала тень смущения и растерянности.

– Капитан? Нет, нет, конечно, – голос выдал невидимую собеседнику внутреннюю борьбу. – Капитаны, да, были. Не у меня, само собой. Не у меня.

Вдруг старик выпрямился, ухватил Клима за руку и с мольбой заглянул в глаза.

– Слушай, парень, почему я здесь? Знаешь?

– Нет, – честно признался Клим, не ожидавший такого напора и не готовый к нему.

– Так не тяни, – потребовал старик. – Видишь же, мучаюсь я. Уж лучше там, за забором, пусть ржа съедает. Не больно там. Здесь больно. Больно, слышишь? Ну!

Клим хотел вырвать руку из крепких узловатых, как канат, пальцев, и проорать в лицо старику, что он тоже ничего не знает и тоже ничего не понимает, но не успел, потому что вспомнил, как будто и не забывал никогда, как будто родился с этим знанием. Вспомнил слова, что произносил в своих видениях и что должен произнести сейчас.

– Вещь, в себя!

Рефлексы ли сработали, предчувствие ли, но Клим успел рывком вскочить и выставить вперед руки. В следующее мгновение в него врезалось что-то огромное, сбило с ног, отбросило в сторону и с грохотом и брызгами рухнуло в воду.

Сидя в холодном прибрежном иле, мокрый и оглушенный, Клим ошарашенно пялился на взявшийся ниоткуда и сейчас плавно покачивающийся на волнах старый, наполовину сгнивший, наполовину разобранный катер.

Раздался хлопок. В лицо сильно дунуло тёплым и пахучим, отчего Клим смачно чихнул, а когда открыл глаза, катер исчез. Только течение быстро сминало в уродливые восьмерки, оставшиеся на водной глади круги.

Дома рука сама собой потянулась к единственной на книжной полке фотографии. Он, мелкий и белобрысый, на коленях у бабы Тани беззаботно улыбался, а баба Таня смотрела серьезно и строго, будто видела его нынешнего, видела сквозь все прошедшие годы. Клим повертел фотографию в пальцах, обнаружил на обратной стороне слепую надпись и, прищурившись, прочитал: «Свой тайный смысл доверят мне предметы».

Ни смеяться, ни возмущаться в таком состоянии он был не способен, а потому вернул фотографию на место, как был грязный и мокрый, рухнул на диван и провалился в сон.

Проснулся он на рассвете следующего дня и долго лежал, бездумно глядя в потолок, пока не заныла затёкшая спина, не заурчал требовательно желудок, а мочевой пузырь не перешёл к прямым и непосредственным угрозам.

Сказать, что с этого момента жизнь Клима изменилась радикально, значило бы погрешить против истины. Сказать, что не изменилась совсем – грубо эту истину попрать.

Как послушное дитя цифрового века, Клим первым делом ринулся в интернет в поисках, если не мало-мальски разумного объяснения творящемуся с ним непотребству, то хотя бы упоминания об аналогичных случаях с кем-либо и когда-либо происходивших. Часы, проведенные за чтением многочисленных сайтов – от эзотерических до медицинских – прилично расширили кругозор, но ответа на прямой вопрос не дали. А когда ленту заполнила навязчивая реклама магов, колдунов, психологов и, что было особенно неприятно, психиатров, Клим только разочарованно сплюнул.

Пойти на поводу у здравого смысла и списать всё на происки воспалённого воображения мешали чёткие, как след ботинка на мокрой глине, воспоминания. Сделать вид, что ничего не происходило, не давали опасения снова провалиться в недельную горячку. Тогда, помаявшись, Клим принял соломоново, как он для себя определил, решение: раз уж избавиться от напасти не получается, а капитулировать, малодушно подняв лапки, откровенно стыдно, то он, Клим, будет приспосабливаться. Просто воспримет как данность. Диковатую, необъяснимую, раздражающую, но неизбежную. В неизбежности он почему-то не сомневался.

Так оно и пошло.

Сообщения приходили неравномерно, с разной периодичностью. Случалось, частили, и Клима это здорово выматывало. Случалось, затишье длилось три-четыре дня, пробуждая в душе робкую надежду. Но всегда рано или поздно наступало оно. То утро.

Неизменным оставалось лишь содержание сообщений. Просыпаясь, Клим знал, где и когда ему следует сегодня быть. И с чем предстоит столкнуться, тоже примерно представлял.

Для себя он называл их одушевлёнными. Слово пришло само, легко и естественно, будто кто-то шепнул на ухо. Пришло и осталось, ровно уместившись в заранее отведённую для него ячейку.

Клим и сам не заметил, как перестал задаваться вопросами о природе подчинившего его явления, положительные и отрицательные стороны которого то проникали в его жизнь исподволь, то нагло ставили перед фактом, не утруждая себя объяснениями