Дом чернокнижника - Алла Белолипецкая Страница 12

этом на указательном пальце Алеши блеснул перстень с алмазом, и ученик музыканта с удивлением понял: чернокнижник даже и не подумал забрать драгоценное кольцо себе! Вряд ли он был бессребреником – раз так жаждал наложить лапу на архив Ньютона. Скорее уж – все вещи из тайника мэтра Корнеля не давались в руки рыжему немцу. Алешин учитель тоже явно был – не лыком шит!

Ученик музыканта тут же хотел одеться, но два соображения удержали его. Во-первых, одежда сильно отяготила бы его – ведь сорочку пришлось бы напялить прямо поверх багровых, набухающих сукровицей, ожогов. А, во-вторых, его дело могло привести к тому, что вся его одежда изрядно перепачкалась бы. А Алеше еще предстояло идти в ней через пол-Москвы.

– Может, он всё-таки сам сдохнет? – пробормотал Алеша.

Он покосился на немца, который перекатился на спину и лежал, так же широко раскинув руки и ноги, как и сам Алеша давеча. По подбородку рыжего колдуна текла обильная зеленоватая пена – как неделю назад у мэтра, которого даже похоронить по-людски не удалось. Царевне Марье стало не до того. Заговор Глебова – хотя бы и мнимый – её саму обратил в преступницу: пособницу бывшей царицы Евдокии. Так что Марье Алексеевне впору было озаботиться тем, как собственную голову сохранить на плечах. И Алеша подумал – уже не в первый раз: а не было ли всё глебовское дело вызвано ухищрениями Ивана Венедиктовича? Не рыжий ли колдун самолично написал донос на несчастного майора, сделавшись его палачом? Не он ли поднял бурю, под покровом которой рассчитывал совершить всё, что ему будет потребно?

– Но теперь, – прошептал Алеша и повернулся к чернокнижнику, – тебе и самому не сносить головы.

Однако ученик музыканта больше подзадоривал себя. Словами было не передать, как не хотелось ему делать то, что он собирался. Но он просто не имел права оставить всё на волю случая. Вон, даже государь Петр Алексеевич приказывает отрубать головы уже мертвым врагам! Стало быть, опасается: как бы они не восстали при посредстве темного колдовства. А уж ему самому, Алексею Вострикову, всяко следовало опасаться колдунов – сильнее, чем державному венценосцу! Ведь ни гвардии, ни свиты, ни приближенных чернокнижников, вроде Якова Брюса, у Алеши для собственной защиты не было.

Да еще и оставался вопрос: а умрет ли все-таки колдун от яда мэтра Корнеля? Алеша ткнул рыжего немца босой ногой в голову; тот вяло заворочался и снова что-то забубнил себе под нос. Как знать, не чернокнижное ли заклятье? Может, он вызывал сюда новых заспиртованных гадов – родных братьев того, который куснул Алешу и заставил его лишиться чувств? Нет, мешкать и малодушничать было нельзя!

Алеша опустился на колени и размотал шелковый белый галстук на шее колдуна. Кадык рыжего немца ходил ходуном – как если бы он раз за разом пытался что-то проглотить. И по шее его катился пот – точь-в-точь как по телу самого Алеши.

Ученик музыканта до чертиков боялся исполнять задуманное – он боялся, что и это ему понравится. Но – он вызвал из памяти отсеченную голову мэтра Корнеля, насаженную на пику посреди Красной площади. А потом вытянул нож из ножен и ухватил его за длинную рукоять обеими руками. Минуту Алеша медлил – держа нож острием вниз. И, наконец, вонзил клинок точно в середину горла рыжего колдуна.

Нож пронзил шею чернокнижника насквозь: со скрежетом царапнул его позвоночник и вонзился острием в доску пола. Однако напрасно Алеша волновался, что кровь Ивана Венедиктовича его перепачкает: никакой крови из раны не полилось. Немец широко распахнул глаза и взмахнул перед собой обеими руками – как если бы хотел отогнать сильно куснувшее его насекомое. А из того места, куда воткнулся нож, вместо крови заструился густой, смрадный поток нечистот. Одновременно из внутренних полостей колдуна наружу вырвался целый рой жужжащих мух. Они вылетали не только из раны на горле, но также еще из ноздрей колдуна и из его раззявленного рта.

Алеша чуть отпрянул в сторону. Однако рук с рукояти ножа не убрал. И надавил на него всем своим весом, качнув его заточенной стороной в сторону пола. Рана расширилась, и поток нечистот, что заменяли колдуну кровь, возрос вдвое. Алеша едва не задохнулся от едкой вони – она била ему не в ноздри, а прямо в мозг. А чернокнижник затрясся всем телом; глаза его начали закрываться и открываться, но не одновременно, а поочередно: то правый, то левый. Рот его захлопнулся – с зубовным клацаньем, и мухи из него больше не летели. Они начали теперь выбиваться из глаз рыжего немца, выползая из-под его век.

Мухи эти – и прежние, и новые – не просто кружились в воздухе. Поодиночке и целыми скопищами они садились на голую Алешину кожу: на его лицо, на спину, на живот, на руки и на ноги, немилосердно их кусая. И Алеша чуть было не завопил от ожегшей его боли, когда мухи впились ему в сдвоенный ожог повыше левого локтя.

Однако дело нужно было довершить. Алеша опустил нож до самого пола, рассекая кожу, мышцы и связки колдуна. А потом выдернул свое оружие и нанес резкий рубящий удар – с противоположной стороны, где голова еще не была отделена от туловища. Удар вышел не таким уж сильным – нож застрял на полпути. Но – каким-то образом и этого хватило. Тело колдуна вдруг словно вскинулось над полом – приподнялось над ним и зависло в воздухе на пару мгновений. А потом его рыжеволосая голова откинулась назад на своей почти перерубленной шее – как крышка на чернильнице. И – всё закончилось.

Алеша даже не осознал сперва, что он снова может вдыхать воздух, а не адское злосмрадие. И что мухи больше не вьются вокруг него и не жалят – они вообще все разом исчезли. И что замершее неподвижно тело колдуна как-то вдруг сжалось и ссохлось – словно он умер много лет назад и был положен в сухой песок. И – что за окнами дома розовеет в небе рассвет.

Прошел уже целый час с тех пор, как Алеша закончил отпиливать голову мертвого колдуна, ухватил её за рыжие космы и зашвырнул в ту самую печку, где немец калил для него щипцы. Голова вспыхнула: ярким желтым пламенем, радостным, как новогодние шутихи. Алеша подождал, пока она прогорит до угольной черноты, и только потом, кряхтя и постанывая, будто старик, натянул на себя свою одежду. От её прикосновения он испытывал такую боль, словно щипцы повторно впивались