Забытая цивилизация - Евгений Громов Страница 4

явная жертва – не физически погибший от раны, а вычеркнутый из себя, оставшийся среди них как пустая оболочка воспоминания. Анна поймала себя на мысли, что руины действуют как хищник, который охотится иначе: не зубами и когтями, а с помощью образов, обещаний и страхов. Они не могли сражаться с эхом просто оружием; нужно было думать о сознании, о том, как защитить его и как не дать руинам найти новые корни.

Когда солнце поднялось, лагерю стало ясно: это была не просто катастрофа исследования. Это была война на чужой территории, в которой противник пользовался самым уязвимым – их разумом. И у них ещё не было ни оружия, ни стратегии, чтобы ответить.

Глава 4. Код памяти

После похорон Рея тишина в лагере висела густой, как оковы. Похоже, молчание стало их новой формой защиты – и новой пыткой: никто не хотел говорить вслух о том, что видел в темноте. В этот момент Ли, который до сих пор таил в себе странную смесь упрямства и тревоги, выступил с предложением, от которого нельзя было отмахнуться.

«Мы не можем только обороняться», – сказал он, голосом, который был тоньше обычного. – «Они – продукт здешней технологии. Если мы поймём алгоритм их работы, возможно, сможем его сломать. Нам нужны данные. Мы должны расшифровать то, что осталось – прежде чем это снова захватит нас». Анна молча взвесила риски и, судя по усталости на лицах, поняла: без понимания у них нет шансов. Они отправили в шахту группу во главе с Ли и Яной, взяв с собой минимальное оборудование: портативный декодер, пару антирезонансных фильтров и защитные шлемы. Виктор неохотно согласился, варьируя между яростью и страхом – он не доверял Ли, но и идея остаться без ответа казалась хуже.

Они спустились в зал, где раньше стоял панельный массив. В центре, полуутопленный в многослойной пыли, лежал кристаллический модуль – тот самый, что держал в себе архивы целые поколения мыслей. Его грани ловили свет как лезвие, а внутри мерцали тонкие жилы памяти. Подключив декодер, Ли начал выводить потоки данных – сначала случайные шумы, потом ритмы, похожие на сердцебиение, и наконец – сгустки речи, превратившиеся в фрагменты текста и образов. Это были дневники ученого: полузабытые записи космиста, который, судя по всему, был одним из архитекторов проекта по объединению умов. Его слова приходили как отрывки старых радиопередач: прерывающиеся, местами искажённые, но достаточно полные, чтобы сложить картину.

Фрагменты были простыми и страшными в своей прямоте: стремление к единству – оно начиналось с благих намерений. Учёный писал о боли от одиночества, о страхе смерти, о желании дать сознанию продолжение, устроить «совместный дом» для умов, где память одного подпитывала бы другого, где смерть – лишь ошибка, излечимая объединением. Эксперименты начались с малого: сенсорные мосты, обмен образами, синхронизация эмоций. Потом они перешли к коллективным сессиям, где сотни людей одновременно подключались к кристаллу, деля память и чувства. Но в дневнике всё чаще мелькали предупреждения и раскаяния. Описания экспериментов становились всё более отчаянными: «Мы думали, что чем плотнее связь, тем чище объединение. Но индивидуальности начали стираться. Мы теряли границы – и с ними терялись старые тормоза. Память одного начинала доминировать, словно голос, что хлопает дверями внутри чужого дома». Ученый пытался фиксировать поведение: появлялись фрагменты агрессии, люди начинали повторять чужие страхи, эмоции накапливались и искрились, как разряд, пока не вырывались наружу в виде ярости. «Это не просто слияние – это трансформация, – писал он. – Сознания слипались, но не в новый порядок: они рвались в резкие, агрессивные эхо, которые питались чужой болью. Они искали напряжение, потому что без него они тускнели».

Показания становились всё мрачнее: описания городов, где улицы наполнились шёпотом мёртвых, где дома стояли, а лица у людей были прозрачны – словно в них текла чужая память. В одном из фрагментов Ли увидел метафорическую сцену: толпа, стоящая в круге у кристалла, и каждый человек – как сосуд с лампочкой внутри; лампочки загорались, мигали, и когда одна перегорела, её свет не погасал, а переливался в другие, заставляя их мерцать ярче и дрожать. Эта метафора – жемчужина страха – отобразила механизмы: свет (память) переходил из одного в другое, но переход не был гармоничным – он был паразитическим. Наконец Ли наткнулся на чертёж, помеченный как «редуктор связи». Это был модуль, о котором говорилось прямо: устройство для усиления или ослабления коммутационного коэффициента между умами – по сути, регулятор степени переплетения сознаний. Учёный писал о нём как о неоднозначном решении: с помощью редуктора можно было бы замедлить слипание или, наоборот, довести объединение до предельной плотности. Его заметки сопровождались пометками: «Эксперимент №17: усиление – крах. №23: подавление – частичная стабилизация. Но каждый раз выигрыш сопровождался утратой: кто-то всегда оставался фрагментом».

Яна подняла голову, глаза её были влажны. «Это даёт нам шанс», – прошептала она. – «Если редуктор работает, мы можем попробовать ослабить связь, разрушить эхо изнутри».

Но Анна почувствовала тяжесть выбора как физический груз. На её столе снова и снова появлялись сцены прошлого дня – Маркос, зажатый в поясах, Рей, чьи глаза остались пустыми. Использовать редуктор означало вмешаться в сети разума, возможно – навсегда выключить источник, но и рискнуть усилить сигнал в попытке подавления; ошибиться – и превратить их в ещё большую цель, дать руинам новый инструмент для охоты. Она видела две дороги: одна – осторожная, возвращение и уход без гарантии спасения; другая – опасная, попытка вмешаться в механизм; и только одна из них обещала шанс.

«Если мы включим редуктор на ослабление, – сказал Виктор, ломая молчание, – возможно, эхо перестанет распространяться. Но если мы ошибёмся… мы можем активировать весь массив и дать им ещё один толчок».

Ли смотрел вниз на кристалл, будто пытаясь найти там ответ. «Иначе мы будем убегать вечно, – сказал он просто. – Они следуют за нами туда, где живёт память. Если мы не остановим источник, мы им не уйдём. Риск – это цена знания». Анна вздохнула. Внутренне она знала – это был не только технический, но и моральный выбор. Убивать связь означало заглушить чужие голоса, которые, кем бы они ни были, имели право на существование. Но позволить им продолжать охоту означало обречь своих людей на медленную смерть сознания.

Ночь над руинами сгущалась. В её глубине кристалл тихо мерцал, как глаз. План требовал решительности – и ещё большего: единодушия. Команда стояла на пороге действия, где каждая ошибка могла обернуться новой жертвой. Анна закрыла глаза на мгновение, слушая хриплое