ЭнергоМорф V. Холпек Том II. Мёрзлый Фронтир. - Максим Балашов

ЭнергоМорф V. Холпек Том II. Мёрзлый Фронтир

Глава 1

Утро в таверне «Два шахтёра» выдалось суматошным, по-настоящему суматошным, с налётом дешёвого цирка и предпраздничного психоза. Всё началось ещё затемно, когда Паль принялась носиться по залу с таким видом, будто подожгла собственные штаны. В воздухе, пропахшем прокисшим элем, луковой шелухой и засохшей кровью на половицах, витала та самая липкая, щекочущая ноздри атмосфера, какая бывает только перед большим приключением, или перед массовой дракой, что для их команды, в общем-то, одно и то же.

Паль, словно пчела, не медоносная, а какая-то взбешённая шершневая дрянь, вилась вокруг Марика, обрушивая на него поток бесконечных вопросов. Она сыпала ими с частотой пулемётной очереди, и каждый новый «а почему?», «а куда?», «а надолго ли?» влетал в уши Марика, будто мелкие, но болезненные дробинки. Сергей вдруг отчётливо понял: для Паль всё это было нечто новое и необычное. Свежее, как первый снег на помойке. Марик никогда ранее не оставлял своё заведение на такой долгий срок: ни на неделю, ни даже на три дня, а тут, похоже, речь шла о чём-то куда более серьёзном. Может, о месяце. А может, и о большем.

Филис, устроившись в уютном уголке, там где пружины сиденья продавились ровно по форме её тощего зада, наблюдала за происходящим со стороны. В её колючем взгляде, узком и хищном, сквозил интерес вперемешку с искренним удивлением. Возможно, раньше она не наблюдала лёгкой перепалки между членами отряда, не видела, как родные люди могут кидаться словами, будто мятыми тряпками, и при этом не стремиться зарезать друг друга ложкой. Для неё, привыкшей к другим нравам, это зрелище было почти этнографической диковинкой.

Крас, тоже увлечённо наблюдая за знатным спектаклем. А Паль с Мариком уже разошлись не на шутку, жестикулируя так, будто дирижировали невидимым оркестром. Герой невольно погрузился в воспоминания. Липкие, тёплые, с привкусом топлёного молока и сосновой пыльцы. О своём детстве. О том времени, когда он, будучи долговязым прыщавым подростком с вечно сбитыми костяшками, подобно Филис становился свидетелем дружеских перепалок своих родителей. Как отец, вернувшись с работы, кидал на стол рюкзак и хохотал, рассказывая очередную байку, а мать гоняла его тряпкой за грязные сапоги на чистом полу. Всё это сейчас, спустя годы и миры, вдруг напомнило ему о доме. О том дурацком, щемящем чувстве принадлежности, когда ты часть живого, дышащего, ругающегося и любящего организма. О том, как важно ценить моменты, не героические сражения и великие победы, а вот эту мелкую, житейскую, такую уродливую и прекрасную возню.

Только здоровяк Кожи, (огромный, как амбар, и внушающий уважение одним фактом своего существования), занимал отдельный столик в углу. Он медленно, с каким-то ритуальным упорством, поглощал содержимое своего бокала с грогом. Жидкость была тёмной, как дёготь, и пахла так, будто в неё добавили жжёной резины и отчаяния. Его взгляд, тяжёлый и застывший, был устремлён куда-то вдаль, сквозь мутное, не мытое стекло, сквозь крыши соседних лачуг, а может, и сквозь саму реальность. Можно было только догадываться, о чём мечтает молчаливый гигант в преддверии долгожданной экспедиции. О богатстве? О славе? Или просто о том, чтобы его наконец перестали доставать глупыми вопросами?

— Кожи, о чём задумался? — поинтересовался Крас, подходя поближе и присаживаясь на край соседней лавки. — Как я понял, мы уходим в довольно опасный поход, а ты будто весь светишься изнутри, ёлки-палки. Прямо лампа накаливания.

— Хан… — Кожи медленно повернул голову, и в его глубоко посаженных глазах блеснуло что-то живое, человеческое. — Ты что, не понимаешь? — Голос его звучал глухо, как камнепад в дальней шахте. — Это же первая экспедиция с того самого… происшествия. — Он выделил последнее слово так, словно говорил о проклятии или о неизлечимой болезни. — Я очень соскучился по таким вылазкам. Это же… это невероятно интересно. Ох, Хан, ты даже не представляешь, как я ждал сего момента.

В его голосе, обычно ровном и утробном, вдруг задрожали странные нотки: волнение и нетерпение сплелись в тугой узел, от которого перехватывало горло.

— Эта экспедиция… она не просто поход, — продолжил Кожи, и его огромные ладони сомкнулись вокруг бокала так, что заскрипела глина. — Это возвращение к жизни. К тем самым приключениям, какие мы когда-то так любили. До зубного скрежета любили, Хан. — Он шумно вздохнул, и в этом вздохе послышалось нечто похожее на всхлип. — После того трагического дня, когда мы потеряли…

Его голос на мгновение дрогнул, сломался, будто наступил на больную мозоль, но он быстро взял себя в руки, сглотнул ком, застрявший в горле.

— После того… всё изменилось. — Кожи замолчал, уставившись в свою кружку. — Но сейчас, кажется, ветер перемен дует в наши паруса, — добавил он почти шёпотом, с неожиданной поэтичностью. — И я не могу дождаться, когда мы снова окунёмся в неизведанное. В эту сладкую, опасную, выворачивающую душу наизнанку пропасть.

Крас посмотрел на Кожи, пытаясь прочитать в его глазах ту самую скрытую историю, которая заставила мускулистого гиганта (гору мышц и сухожилий) так сильно измениться. Обычно невозмутимый, как скала, Кожи сейчас напоминал перегретый котёл: снаружи всё ещё крепкий, но внутри уже всё бурлит и плещется через край. В его взгляде читалась мечта, странная, почти детская; надежда хрупкая, как стекло, и совсем чуть-чуть тоски по утраченным дням славы и приключений. Когда они были моложе, глупее и жили так, будто смерть — это просто неприятность, которая случается с кем-то другим.

— С какого такого происшествия? — торопливо спросил Крас. Сердце ёкнуло! Он кожей чувствовал, что касается чего-то очень важного и значимого для их маленькой, сбившейся в кучу команды. Какой-то их общей раны, которую они до сих пор не зализали до конца.

— А… это… ну как там… — гигант Кожи внезапно утратил свою твёрдость и несокрушимую уверенность. Он заёрзал на лавке, заскрёб ногтями по столешнице, и весь его могучий вид выражал сейчас одно: адский внутренний конфликт. Он балансировал между жгучим желанием поделиться. Выплеснуть засевшую внутри занозу, под каким-то немым, железным запретом. — Короче… — он с силой почесал затылок, так что короткие кожа захрустела. — Я не могу тебе сказать, — наконец сделал он выбор, и на его широком, грубоватом лице отразилось облегчение пополам с досадой. — Хоть это