Не мирный атом - Роман Смирнов Страница 10

Он обошёл все палаты на этаже. Это заняло больше двух часов — больше, чем планировал Власик, который смотрел на часы и не говорил ничего, потому что говорить было бесполезно. Волков не торопился. Он понял где-то на третьей палате, что торопиться здесь — то же, что подчёркивать раненых красным карандашом: формально верно, по существу стыдно.

Он почти не говорил речей. Спрашивал, откуда, кем воевал, что с ним, чего не хватает. Последнее — чего не хватает — он спрашивал не для проформы, и Гофман, шедший рядом, на третьем вопросе достал блокнот и стал записывать, потому что понял: это не ритуал, это будут выполнять. Не хватало многого. Костылей нужного размера. Тёплых кальсон — окна дуло, рамы рассохлись. Бумаги и конвертов, чтобы писать домой, — писать домой хотели все, и не у всех было на чём. Одному, безногому, не хватало книг: лежать целыми днями нечем заняться, а читать он любил, до войны учился на инженера. Этого Гофман в блокнот не записал — не казённая нужда, — а Волков запомнил, и уже вечером, из Кунцева, распорядился отдельно: прислать в госпиталь из его библиотеки два ящика, без разбора, что под руку попадёт, лишь бы не агитброшюры.

В одной палате лежал немец.

Гофман предупредил заранее, у двери, вполголоса: пленный, лётчик, сбит под Кривым Рогом, тяжёлые ожоги, держат отдельно по режиму, но коек не хватает, поэтому в общей палате, в углу, у окна. Волков мог не заходить. Волков зашёл.

Немец лежал, замотанный по плечи, лицо в той части, что виднелась из бинтов, было молодое и обваренное. Он не знал, кто вошёл, — русских генералов он в лицо не различал, а портретов Сталина в палате не висело. Он смотрел на группу людей в дверях с тем безразличием, которое наступает после определённого порога боли, когда уже всё равно, кто пришёл и зачем.

Волков остановился у его койки. Соседи-раненые напряглись: кто-то отвернулся, кто-то, наоборот, смотрел в упор, ожидая, что будет. В палате, где половина лежала из-за таких, как этот, появление Верховного у койки врага было моментом, который мог пойти по-разному.

— Сколько лет? — спросил Волков по-русски.

Немец не понял. Гофман перевёл — он знал немецкий, как многие врачи его поколения. Немец ответил.

— Двадцать один, — перевёл Гофман.

Двадцать один. Волков поймал себя на том, что опять считает чужими категориями, из жизни, которой здесь нет. Просто двадцать один. Хайнцу Беме, которого допрашивал Сёмин на Двине, было восемнадцать. Этому — двадцать один. Бек посылал их, Гальдер считал их эшелонами, а они горели в кабинах над Кривым Рогом в двадцать один год и попадали в палату в углу у окна, рядом с теми, кого жгли сами.

— Выживет? — спросил Волков у Гофмана, не понижая голоса, потому что немец всё равно не понимал.

— Ожоги третьей степени, сорок процентов поверхности. — Гофман ответил так же ровно. — Шансы малые. Но мы лечим. — Он чуть помедлил и добавил, глядя Волкову в лицо, проверяя, можно ли: — Лечим так же, как остальных, товарищ Сталин. Бинты одни на всех. Я не делю.

— Правильно, что не делите, — сказал Волков.

И пошёл дальше, чувствуя спиной, как палата выдохнула, — не потому, что одобрила, а потому, что узнала: вопрос «как с немцем» решён сверху так, как доктор уже решил снизу. Лечить. Бинты одни на всех. Не из милосердия — Волков не обманывался насчёт милосердия, его в этом здании было ровно столько, сколько помещалось между сменами и нехваткой морфина. А потому, что госпиталь, который начинает делить, кого лечить лучше, перестаёт быть госпиталем и становится чем-то другим, и доктор Гофман это понимал лучше любого приказа.

Внизу, у выхода, его ждала старшая хирургическая сестра — Гофман вызвал её показать перевязочную, но Волков перевязочную смотреть не стал. Он спросил сестру другое.

— Сколько в день, — спросил он, — вы теряете?

Сестра посмотрела на Гофмана. Гофман кивнул: отвечайте.

— По-разному, товарищ Сталин. В мае, когда везли с юга, бывало по пять-шесть. Сейчас спокойнее. Эту неделю — двое. Позавчера и сегодня утром.

Сегодня утром. Четвёртая койка в первой палате, та, что пустовала, — он прошёл мимо неё в самом начале обхода и не спросил, чью постель перестилают. Гофман сказал тогда тихо: «утром освободилась», и Волков понял, в какую сторону, но не понял, что это было считанные часы назад. Он ходил по палатам, спрашивал про костыли и конверты, говорил наводчику про Нельсона — а тот, кого утром унесли с четвёртой койки, был ещё тёплый, его ещё оформляли этажом ниже, и одна из сводочных единиц как раз в это утро перестала быть раненым и стала графой «умер от ран».

Он надел фуражку.

— Спасибо, — сказал он сестре. И сестре, и Гофману, и всем, кто стоял в вестибюле, — санитаркам, дежурному, истопнику, заглянувшему с порога. Сказал коротко, не речью. Но сказал то, чего настоящий Сталин, наверное, не говорил санитаркам: спасибо. За то, что превращаете арифметику обратно в людей. За то, что делаете это с двумя смертями в неделю и нехваткой морфина. За бинты, одни на всех.

В машине он молчал всю дорогу до Кунцева. Власик не мешал. Сосны за окном пошли гуще, начинался лес, и Волков смотрел на них и думал не о Беке, не о Черчилле, не о Курчатове.

Он думал о том, что цифра в сводке — это милосердие к тому, кто читает сводку. Восемьсот четырнадцать убитых читаются за секунду и подчёркиваются карандашом. А восемьсот четырнадцать лиц читать нельзя, на это не хватит ни секунды, ни жизни, и поэтому их сворачивают в цифру, и цифру кладут на стол, и человек за столом подчёркивает её и идёт дальше. Иначе он не сможет подписать следующую операцию, в которой будет своя цифра. Сводка существует, чтобы можно было воевать. Если разучиться читать сводку как цифру — воевать станет нельзя.

Но и разучиться читать её как людей — тоже нельзя. Потому что тогда воевать станет слишком легко, а война, которая даётся легко, не кончается, она только меняет цифры.

Волков знал, что завтра утром на столе будет новая сводка, и он подчеркнёт в ней то, что нужно подчеркнуть, простым карандашом или красным, и пойдёт дальше. Так надо. Так он и сделает. Но сегодня, один раз, он съездил и посмотрел, как выглядит то, что