Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood) - Shin Mao Ren Страница 14

Я стоял в дверях и не мог пошевелиться.

Два человека. Одинаковая смерть. Один — мой тайный доброжелатель, второй — открытый враг. Что между ними общего? Кроме места и времени?

Ничего. И всё.

Я подошёл к телу. Осмотрел — быстрее, чем в прошлый раз, потому что уже знал, что искать и чего не найду. Кожа — без повреждений. Руки — без следов борьбы. Лицо — спокойное, даже радостное.

И тогда я увидел их.

За ухом — у самого основания черепа, там, где волосы переходят в шею, — две крошечные ранки. Маленькие, аккуратные, почти незаметные. Как от укуса насекомого. Как от двух маленьких иголок. Как от…

Я замер.

Где-то в глубине памяти всплыла картинка. Игровая. Вампирская. Две ранки на шее.

Нет.

Это неправильно. Это невозможно. Это просто… укус насекомого. В болотах вокруг монастыря полно гнуса. Мошкара, комары, слепни. Летом они заедают скот до смерти — что им стоит укусить монаха?

Я отвёл взгляд от ранок. Заставил себя думать о чём-то другом.

«Насекомые. Обычные насекомые. Ты в X веке, а не в World of Darkness. Вампиров не существует. Ты проверял — восемнадцать лет проверял. Их нет.»

Метагеймер внутри меня — тот, который всегда молчал, когда не было игровой механики, — тихо произнёс:

«Если бы это была игра, такие ранки назывались бы "следы кормления". Две точки. Яремная вена. Безболезненный укус благодаря анестетику в слюне вампира. Жертва впадает в эйфорию — отсюда улыбка. Смерть от обескровливания выглядит как сердечная недостаточность.»

Я тряхнул головой. Хватит.

«Ты не в игре. Вампиров нет. Это просто укус насекомого. Точка.»

Я накрыл тело Павла простынёй и вышел из кельи.

Но в тот вечер я впервые за долгое время не мог есть. Хлеб казался пресным. Похлёбка — безвкусной.

Монахи были в панике.

Две смерти за три недели. Один и тот же почерк. Улыбка на лицах. Настоятель принял решение: вызвать священника из города для освящения монастыря. Полный обряд, святая вода, каждое помещение — от церкви до свинарника.

— Это экзорцизм? — спросил Лука, и в его голосе был страх.

— Это профилактика, — сказал я. — Люди боятся. Ритуалы помогают им успокоиться.

— А тебе?

— Мне помогают факты. — Я помолчал. — Но фактов у меня нет.

Это было правдой. Научный метод дал сбой. Не потому что мир был магическим — а потому что инструментов не хватало. Я ничего не нашёл — не потому что не было улик, а потому что я не умел их прочитать. И это бесило сильнее всего.

В прошлой жизни я мог разобрать любой код, декомпилировать любую программу, найти ошибку в миллионах строк. Здесь — два мёртвых тела, и я не могу понять, что их убило.

«Может, дело не в инструментах, — подумал я. — Может, дело в картине мира. Может, я исключил гипотезу до того, как проверил её.»

Вечером я сидел в скриптории. На этот раз не один — Лука был рядом, переписывал какой-то хозяйственный реестр. Он писал медленно, с нажимом, высунув кончик языка — по-детски сосредоточенно.

— Зачем ты здесь? — спросил я вдруг.

Лука поднял голову.

— В смысле?

— В монастыре. Ты — не монах. Не настоящий.

Он улыбнулся — грустно, не так, как обычно.

— У меня ничего не было. Семья умерла. В деревне не осталось родичей. Монастырь взял меня — дал кров и еду. Я не очень набожный, да. Но это мой дом.

— Ты мог бы уйти. Найти другое место.

— Зачем? — Он пожал плечами. — Там — то же самое. Другие стены, другая похлёбка. Люди везде люди. А здесь я знаю, кому можно верить. — Он посмотрел на меня. — Тебе, например.

Меня кольнула совесть.

— Ты меня совсем не знаешь, Лука.

— Знаю. Достаточно. — Он отложил перо. — Ты хороший человек, Артур. Странный, да. Но хороший. Я это чувствую.

— Чувствуешь?

— Ну да. Вот здесь. — Он положил ладонь на грудь. — Ты никогда не чувствуешь людей? Просто… знаешь, хороший человек или плохой?

Я задумался.

— Раньше — да. До того как сюда попал.

— А сейчас?

— Сейчас — не уверен.

Лука кивнул, будто получил ответ на вопрос, который не задавал. И мы продолжили работать в тишине.

Это был самый честный разговор за восемнадцать лет. И самый короткий.

Ночью я сидел в скриптории один и смотрел на пергамент.

Передо мной лежали заметки. Даты. Имена. Симптомы. Я записывал всё, что знал о каждой смерти: время обнаружения, поза тела, состояние кожи, выражение лица. В отдельную колонку — возможные причины, от банальных до невероятных.

Коло́нка «невероятные» была пуста. Я не позволял себе её заполнять.

«Брат Августин. Брат Павел. Смерть ночью. Тела здоровы. Улыбка на лице фиксируется на стадии, предшествующей трупному окоченению — значит, она появилась в момент смерти или сразу после. Ранки за ухом — две, симметричные, диаметр около миллиметра, расстояние между ними примерно полтора сантиметра.»

Я перечитал написанное.

Полтора сантиметра. Расстояние между клыками.

Нет. Стоп. «Клыками»? Я не писал «клыками». Я написал «ранки». Это просто ранки. От насекомых.

Я взял перо и зачеркнул запись. Резко, с нажимом, до разрыва пергамента. Потом ещё раз. И ещё.

«Паранойя. Усталость. Мне нужно выспаться. Я начинаю видеть вампиров там, где их нет. Это бред. Я проверил — восемнадцать лет. Вампиров. Нет. Точка.»

Я затушил свечу. Вернулся в келью. Лёг.

Сон не шёл.

Где-то далеко — за монастырской стеной, во тьме леса — ухнула сова. Потом тишина. Затем — шаги по коридору? Или мне показалось.

Я закрыл глаза.

И увидел Августина. Он стоял в болоте — там, где корни дерева уходили в чёрную воду, — и улыбался своей предсмертной улыбкой. А за