Миледи Анастасия и зачарованный замок - Надежда Игоревна Соколова Страница 16

как новый артефакт из кузницы гномов, и говорила голосом моей матушки, причем говорила с такой строгой интонацией, будто я снова была маленькой девочкой, которая нечаянно пролила чернила на её любимую скатерть. Она нависала надо мной, грозно постукивая иглой размером с копьё, и каждый удар отдавался у меня в висках, как молот кузнеца, и требовала: «А ну-ка, доченька, покажи, как ты будешь шить венчальное платье для тролльей невесты, у которой жених почти слепой и любит вешать на неё свои охотничьи трофеи! У нас, между прочим, зима на носу, а ты всё в облаках витаешь и сказки рассказываешь про горных козлов!» — и я, в ночной рубашке, которая когда-то была белой, а теперь больше напоминала серую тряпку, и с катушкой ниток вместо короны, которая съехала набок и путалась в волосах, пыталась пролезть под её лапку, пригибаясь и шаркая ногами, но машинка норовила застрочить мне подол к простыне, отчего я при каждом шаге спотыкалась и падала в груду молочного шёлка, который тут же превращался в гигантского молочного червя, вязкого и липкого, как заварной крем, и я утопала в нём по самые плечи.

Червь этот, кстати, оказался оборотницей из вчерашнего вечера — она обернулась медведем, огромным, лохматым, с глазами, горящими, как два уголька, и принялась танцевать варкский ход у меня на кровати, при этом её шуба свисала такими длинными ворсинками, что они опутывали мои руки, как паутина, и я не могла вырваться, потому что всё это было завязано на моих же собственных нитках, которые я сама же когда-то купила на базаре. «Заговорённые жилы, — ревела она мне прямо в ухо, и от её рева у меня звенело в голове, как от колокола, — где мои заговорённые жилы? Я принесла шкуру барса, убила его собственными лапами, а ты не вплела ни одной козлиной сухожилия! Ты обманщица, Настька! Ты обещала мне наряд, который не рвётся при трансформации, а я сейчас в медвежьем обличье, и моя шуба уже трещит по швам, и все эльфы смеются!» — и я, пытаясь оправдаться, открывала рот, но оттуда вместо слов вылетали катушки с золотыми нитками, которые с грохотом падали на пол и разматывались бесконечной дорожкой до самого горизонта, уходя в темноту, где, казалось, не было конца и края.

Я побежала по этой нитке — босиком, по холодному каменному полу, который обжигал ступни, как лёд, — и оказалась в своём же салоне, но теперь там вместо манекенов стояли живые аристократки, скованные цепями из сантиметровых лент, которые сжимали их талии и запястья так туго, что они не могли пошевелиться. Эльфийка с высоким воротником, та самая, что заказывала венчальное платье с тысячью жемчужин, кричала мне своим мелодичным, но пронзительным голосом: «Где моя тысяча жемчужин? Я не хочу выходить за тролля без свечения! Он примет меня за вешалку и начнёт вешать свои трофеи, а я не для того готовилась к свадьбе целый месяц!» — и от её голоса жемчужины сыпались с потолка, как град, крупные, холодные, и били меня по голове, оставляя на коже синяки, а я пыталась пересчитать их, но они превращались в иглы и втыкались в мои подушечки пальцев, оставляя крошечные кровавые точки, и я чувствовала боль, как наяву, но не могла проснуться, потому что меня держала эта бесконечная нитка, уходящая в никуда, и я знала, что если я остановлюсь, то всё рухнет — и салон, и заказы, и моя репутация, и даже матушка будет смотреть на меня с тем же укором, что и во сне.

Потом пришла вампирша — та самая, с рубиновой брошью, которую она обещала мне в оплату за платье, и которая теперь, судя по сну, уже была у неё на груди и переливалась кроваво-красными бликами в неверном свете моего кошмара. Она сидела на моей гладильной доске, свесив ноги, которые покачивались с такой грацией, будто она сидела на троне, а не на деревянной подставке для утюга, и смотрела на меня пронзительным взглядом, от которого даже во сне хотелось спрятаться под одеялом и притвориться, что тебя нет, а есть только подушка и тишина. «Ты обещала мне шёлк из паутины горных троллей, — шипела она, поигрывая клыками, которые во сне казались длиннее и острее, чем в реальности, и при этом она щелкала ими, как зажигалкой, — а принесла простой хлопок с ярмарки, который я могла бы купить за три медяка у любого проходимца! Ты думала, я не замечу, что он не переливается лунным светом и не пахнет ночным лесом, как ты обещала? Завтра полнолуние, Анастасия, а я буду на совете клана в обычном платье, и все эти длинноухие сплетницы, которые вечно следят за моим гардеробом, будут надо мной смеяться, и я не переживу этого позора!» — и она вытащила из воздуха утюг, раскалённый докрасна, который светился в темноте, как маленькое солнце, и начала гладить мою простыню прямо на мне, отчего я чувствовала себя блинчиком на сковородке, который вот-вот подгорит с одной стороны, а моя ночная рубашка издавала запах горелого шёлка, и я дёргалась, пытаясь увернуться от раскалённой подошвы, но она следовала за мной, как привязанная.

Тут же, как по волшебству, из-под кровати вылезла гномка с бородкой — та самая, юная, которая просила карманы для молотка и золотые нитки, чтобы блестеть на клановом празднике. Но теперь она была размером с тролля, её голова почти упиралась в потолок, и она держала в руках свои золотые нитки, которые тянула ко мне с такой силой, будто хотела привязать меня к стене, приговаривая голосом, который эхом разносился по комнате: «Ты сказала, что они будут блестеть в шахте, как настоящее золото, и все мои подруги лопнут от зависти! А они тусклые, как моя совесть после налоговой проверки, и даже свечи не могут их оживить! Растяни их, Настька, растяни, чтобы они сияли как звёзды!» — и она наматывала эти нитки на мои запястья, затягивая так туго, что пальцы синели, и я чувствовала, как кровь перестаёт циркулировать, и дёргалась, пытаясь вырваться, но вместо рук у меня оказались сантиметровые ленты, которые гнулись и путались, как змеи, и я не могла ими ничего сделать, только беспомощно дёргаться и смотреть, как нитки впиваются в кожу.

Кульминацией этого ночного кошмара стал момент, когда все мои клиентки выстроились в ряд — эльфийки, вампирши, оборотница, оркша, гномка — и они стояли, как статуи на параде, с перекошенными лицами и горящими глазами,