Лекарь Фамильяров. Том 5 - Виктор Молотов Страница 17

Саня скривился, но промолчал. Ксюша водрузила очки на переносицу и открыла журнал.

— Ждём, — подытожил я и пошёл в хирургию менять компресс на яйце.

* * *

Прошло два дня. Клиника жила в режиме осадного положения, которое никто вслух так не называл.

Я приходил в семь, включал эфирограф, менял компресс на яйце, проверял зверей и открывал двери. К девяти подтягивались Ксюша и Саня. К десяти становилось понятно, что день будет длинным и пустым.

Пациенты приходили, но редко. Два-три за утро вместо прежних семи-восьми. Серьёзных случаев среди них почти не попадалось, только мелочь, которую я закрывал за пять минут и отпускал с рецептом. Эфирограф стоял тёплый и готовый, а работать ему было не над чем.

Через окно приёмной просматривалась дверь «Здорового Ядра», и там движение не прекращалось. Утром из такси выходили дамы с переносками, днём забегали мужчины в костюмах, ведя на коротких поводках породистых мурлоков, а к вечеру подъезжали машины с тонированными стёклами, из которых выносили контейнеры с вентиляционными отверстиями. Промоутеры в зелёных куртках по-прежнему стояли у входа, раздавая листовки, и изумрудная вывеска горела даже днём.

Саня от безделья взялся учить Пухлежуя трюкам. На второй день дрессировки Пухлежуй научился балансировать надутой бахилой на носу. Бахила неизменно заканчивала свой путь у него в пасти. Саня выдавал новую, и цикл повторялся. К обеду у нас закончились целые бахилы…

Ксюша перемывала инструменты. Я видел, как она берёт лоток с пинцетами, который протирала час назад, несёт к раковине и начинает заново. Движения точные, руки не дрожат, и только по тому, как часто она поправляла очки на переносице, можно было понять, что ей не по себе.

Артур жил в стационаре. Он вставал раньше всех, умывался в подсобке и садился у вольера с яйцом. Читал учебник по биомеханике, делал пометки на полях огрызком карандаша и время от времени прикладывал ладонь к прозрачной стенке вольера. Багряные отблески от яйца ложились ему на пальцы. Ритм пульсации выровнялся, девять-девять-девять-девять, стабильная девятка третьи сутки. Хороший знак.

Пуховик окреп. Кинетические фиксаторы я наконец снял, и барсёнок первые полчаса ходил осторожно, высоко поднимая задние лапы. Потом привык и рванул по стационару, снося миски. По эмпатии от него шло восторженное «лапы! свободно! бежать!», и я поймал себя на том, что улыбаюсь.

Свободное время я тратил на два дела. Первое — мануал к эфирографу. Толстая техническая документация на триста страниц, половина, описание функций, знакомых мне из будущего, но в этой модели они работали грубее, с ограничениями, снятыми лишь в поздних версиях. Мне нужно было понять границы аппарата, чтобы не требовать от него невозможного.

Второе — тренировки Пуховика. Барсёнок дорос до третьего уровня, Ядро стабильно, каналы чистые, и организм просил нагрузки. Я выводил его в свободное помещение, закрывал дверь и давал простые упражнения: концентрация холода в передних лапах, выброс мелких ледяных игл в мишень из старого полотенца. Пуховик старался. Иглы получались кривые, летели мимо полотенца и втыкались в стену, в трубу отопления и один раз в Санин ботинок, стоявший у порога. Но с каждой попыткой разброс сужался, и я чувствовал по эмпатии, как барсёнок учится управлять потоком.

Утром, на третий день, когда я стоял у окна и смотрел, как очередной клиент заходит в «Здоровое Ядро», колокольчик звякнул.

Олеся вошла в приёмную, на ходу расстёгивая куртку. В руках она несла бумажный пакет. Волосы собраны в хвост, фартук из кафе торчал из кармана куртки.

— Привет, — она огляделась. — У вас тут как в морге. Где все?

— Саня в стационаре учит Пухлежуя новому трюку. Ксюша моет инструменты в третий раз, — невозмутимо ответил я.

Олеся поставила пакет на стойку. Внутри лежали три булочки с корицей.

— От Марины, — сказала она. — Передала вам, сказала, чтобы не голодали.

Она опёрлась бедром о стойку и посмотрела мне в лицо.

— Переживаешь? — спросила она тихо.

— Готовлюсь, — ответил я.

— К чему?

Я кивнул на окно, за которым светились изумрудные буквы.

— Думаю, что через месяц-два оттуда начнут приходить звери с осложнениями. Хозяева будут напуганы, злы и готовы платить за настоящее лечение. Нам нужно быть готовыми к этому потоку, потому что случаи будут тяжёлые.

Олеся помолчала. Потом кивнула.

— Тебе виднее, Миш. Ладно, мне пора, Марина одна не справится с обеденным наплывом.

Она развернулась к двери, и на пороге обернулась.

— Бок мажешь?

— Мажу, — кивнул я.

— Три раза?

— Три раза, Олесь.

Она прищурилась, оценивая степень моей честности, и видимо решила, что на этот раз я не вру. Кивнула и вышла.

Я взял булочку из пакета. Тёплое тесто мягко подалось под пальцами, корица пахла уютом, которого в клинике сейчас остро не хватало.

Из стационара донёсся Санин голос:

— Пухля, не жри бахилу! Балансируй! Ба-лан-си-руй!

Я откусил булочку и сел дочитывать мануал к эфирографу.

За окном «Здоровое Ядро» принимало очередного клиента. Я отвернулся от окна.

Ждать я умел.

* * *

Вечер третьего дня выдался мокрым. Дождь зарядил к шести. За окном приёмной фонари стояли в рыжих ореолах, и по стеклу ползли извилистые дорожки воды.

Саня ушёл в половине седьмого, утащив Пухлежуя под курткой. Ксюша задержалась на десять минут, она переписывала в журнал данные последнего пациента, старого мурлока с хроническим артритом Ядра. Потом аккуратно закрыла журнал и пожелала мне хорошего вечера.

— До завтра, Ксюш, — ответил я ей.

Дверь за ней закрылась и клиника опустела.

Артур уже спал в стационаре. Он теперь ложился рано, вставал до рассвета и первым делом проверял яйцо через стенку вольера. Багряные толчки шли ровно, Ядро стабилизировалось, и Артур наконец перестал дёргаться при каждом шорохе. Из-за двери стационара доносилось его ровное дыхание и тихое потрескивание Искорки в водяном вольере.

Я закрыл кассу, пересчитал дневную выручку, одиннадцать тысяч рублей, три пациента за день, и убрал деньги в ящик. Это были крохи. Если так и дальше пойдет, то клинику придется закрывать. У меня нет двух месяцев ждать осложнения зверей. Нужно было действовать. Иначе Панкратыч выпнет меня раньше, не дослушав на какой слог заканчивается слово «отсрочка».

Выключил эфирограф, погасил верхний свет. Осталась