Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице. - Евгений Ключников Страница 2

Егор моргнул. Потом ещё раз.

Перед ним была лавка.

Не современный антикварный магазин с вежливой пылью, полированными витринами и табличкой «руками не трогать», а настоящая лавка старьёвщика — тесная, тёмная, набитая вещами до удушья. Всё здесь давило. Полки поднимались до потолка и прогибались под тяжестью коробок, книг, бутылей, свёртков, подсвечников, черепков, заржавленных замков, облезлых кукол, потускневших зеркал, медных чаш, ножей, перчаток, масок, старых башмаков, высохших букетов, костяных гребней, стеклянных глаз и рамок без портретов. На крючьях висели цепочки, амулеты, связки ключей, кожаные ремни, полосы ткани с вышитыми знаками и несколько предметов, назначение которых Егор не хотел понимать. За прилавком громоздилась железная клетка с пустой жердочкой внутри. На стене, в кривой раме, висело большое зеркало, но отражало оно не лавку, а будто бы ту же лавку, только глубже, темнее и с кем-то стоящим за спиной, хотя за спиной, если верить реальному пространству, никого не было.

Егор резко отвернулся от зеркала, и от движения в голове снова взорвалась боль.

— Живой всё-таки, — произнёс кто-то сверху. — Какая досада.

Голос был сухой, скрипучий и неприятно спокойный. Так могли бы говорить ржавые ножницы, если бы им однажды выдали должность и право распоряжаться чужими судьбами. Егор медленно повернул голову.

В дверном проёме между лавкой и внутренней комнатой стоял человек. Невысокий, худой, как высушенный корень, с длинным лицом, острым носом и редкими седыми волосами, зачёсанными назад так старательно, будто они давно пытались сбежать с этой головы, но хозяин ежедневно ловил их и возвращал на место. Одет он был в тёмный жилет поверх коричневой рубахи, на пальцах поблёскивали кольца, а на шее висела мерная цепочка с маленькими плоскими пластинами. Его глаза, водянистые и серые, смотрели на Егора без злости, без удивления и без жалости. Скорее с хозяйственной оценкой. Примерно так смотрят на треснувший кувшин: выбросить жалко, чинить дорого, но, может быть, ещё сгодится для помоев.

— Вставай, Никон, — сказал человек. — Не нанимал я тебя полы греть.

Имя ударило странно.

Никон.

Не Егор. Не Воронцов. Никон.

Он хотел сказать, что произошла ошибка, что он не Никон, что он вообще не понимает, где находится, кто этот человек и почему в лавке пахнет так, будто здесь одновременно похоронили аптеку, кладбище и мясную лавку. Но из разбитого рта вырвался только сиплый звук. Горло саднило. Язык слушался плохо. А самое страшное — где-то глубоко под его собственным страхом шевельнулось узнавание.

Не его узнавание.

Тело знало этого человека. Тело боялось его раньше, чем Егор успел испугаться сам. Стоило сухому старьёвщику произнести имя «Никон», как пальцы сами попытались сжаться, плечи — втянуться, а взгляд — опуститься на пол. Это был не рефлекс Егора Воронцова. Егор, может, и не был храбрецом, но он не привык вздрагивать от чужого голоса, как битая собака. А это тело привыкло. Оно помнило удары. Помнило холодный подвал. Помнило, что спорить нельзя, медлить нельзя, смотреть прямо в глаза нельзя, отвечать нужно быстро и тихо.

Егор похолодел сильнее, чем от боли.

— Я… — начал он и сам испугался чужого голоса. — Кто…

Человек прищурился.

— Кто? — переспросил он с ленивой гадливостью. — Ах ты ж бедняжка. Всё-таки приложило тебя крепче, чем я думал. Кто я? Кто ты? Где твоя бедная мамочка и почему мир так жесток к долговым писарям?

Он подошёл ближе. Шагал он почти бесшумно, хотя пол под ногами скрипел даже от попыток Егора пошевелиться. На поясе у него висела связка ключей, и каждый ключ был странным: один костяной, другой чёрный, как обугленное железо, третий прозрачный, будто выточенный из мутного льда, четвёртый слишком длинный и тонкий, похожий не столько на ключ, сколько на инструмент для вскрытия живого тела.

— Ты Никон Гравер, — сказал старьёвщик, склонившись над ним. — Долговой писарь лавки «Костяной Заклад». Я Саверий Грош, твой хозяин до полного погашения долга, процентов, штрафов, расходов на содержание, расходов на лечение, если я сочту лечение целесообразным, и расходов на погребение, если не сочту. Утром ты уронил ящик с товаром. Один флакон разбился. Флакон был дрянь, конечно, но дрянь учтённая, а значит, не бесплатная. Потом ты упал. Потом мешал проходу. Потом истёк кровью на доски, которые, между прочим, тоже придётся оттирать. Так что если память у тебя отшибло, считай это милостью. Всё равно хорошего там было мало.

Егор смотрел на него и понимал, что сходит с ума.

Не в переносном смысле. Не «мне трудно принять реальность». Нет, его разум действительно начинал расползаться по швам. Слишком много невозможного навалилось сразу. Смерть. Чужое тело. Чужое имя. Лавка, похожая на декорацию к кошмару. Старьёвщик, называющий себя хозяином. И под всем этим — пугающее знание тела, которое реагировало на Саверия Гроша не как на незнакомца, а как на давно изученную угрозу.

Он попытался подняться. Руки подломились. Старьёвщик вздохнул и ткнул его носком башмака в бок — не сильно, почти лениво, но достаточно, чтобы боль прострелила рёбра.

— Не разваливайся. До вечера ещё далеко.

Егор стиснул зубы. Во рту снова стало солоно от крови. Он перевернулся на бок, упёрся ладонью в пол, заметил, что ладонь не его — уже осознанно заметил — и на несколько мгновений забыл, как дышать. Рука была узкая, костлявая, с длинными пальцами, ободранными костяшками, грязью под ногтями и старыми чернильными пятнами на коже. Запястье тонкое, почти детское, хотя тело, судя по ощущениям, принадлежало не ребёнку, а юноше лет двадцати или чуть больше. На внутренней стороне запястья виднелись следы от верёвки, а чуть выше — бледные полосы старых шрамов. Не глубоких, не героических. Так режутся не в бою. Так оставляют отметки ремень, край стола, грубая работа, чужая нетерпеливая рука.

Егор поднялся на колени, потом, цепляясь за край прилавка, сумел встать. Мир качался. Лавка расплывалась пятнами. Сердце било слишком быстро, но билось — живое, чужое, молодое, испуганное. Он опёрся на прилавок и увидел перед собой раскрытую книгу.

Она лежала на высокой подставке, прикованная к ней тонкой цепью. Огромная, с обложкой из потемневшей кожи, с латунными уголками и страницами, исписанными мелким аккуратным почерком. Рядом стояла чернильница, лежали перья, несколько восковых палочек и деревянная печать. На верхней строке страницы