Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов Страница 2

* * *

Телефон у неё зазвонил на Ленинградке, в районе Сокола. Рингтон стоял ненавязчивый, из тех, что не звонят, а напоминают о себе.

— Да, Арчи.

Меня тряхнуло второй раз за поездку. Арчи. Так его звала только она. Совет директоров звал его Артуром Суреновичем, партнёры — Артуром, я — по-разному, в зависимости от квартальных результатов. «Арчи» было её изобретением, домашним, с претензией на Лондон.

Дальше была пауза, длинная. Из трубки бубнило — плотно, напористо, с бархатными низами. Я не разбирал слов, но мне и не нужно было. Этот баритон я узнал бы из тысячи. Двадцать лет он говорил мне «старик, гениально» и «доверься мне, я разрулю».

— Спасибо, уже не надо, — сказала Марго. — Ты совсем совесть потерял.

Интерфейс дал первую живую краску за всю дорогу. Поверх скучного фиолетового плеснуло ржавым — раздражение, честное, бытовое, со вкусом железа перед грозой. И следом тонкой нитью пошло что-то болотное, застарелое. Неприязнь. Не вспышка — отложение, годами копилось.

Бубнёж в трубке стал торопливее.

— Не надо, я сказала, уже еду. — Она смотрела в окно на пролетающий Ленинградский рынок, и лицо у неё было каменное. — Надеюсь, хоть вечером найдёшь на нас время.

На нас. Я зацепил это «нас» ухом и отложил в папку. Кто это — «мы»? Она и её юристы? Она и собачка? Она и… так, это потом.

Из трубки прорвалось громче, и пару слов я разобрал чисто: «зайка» и «важные переговоры». Зайка. Меня чуть не разобрал смех, нервный, дрянной. Он топил меня, как котёнка, спокойно и по расчёту, а её звал зайкой и съезжал с ужина. Быт убийц. Кухня, счета, зайка, не забудь про химчистку.

— Ты и так мне на всю жизнь вперёд должен, — сказала Марго ровным, почти скучным тоном. — Короче, скоро буду.

И положила трубку. Не бросила — положила, аккуратно, экраном вниз, на колено. Посмотрела в окно ещё секунду.

— Козёл, — произнесла она тихо, в стекло, самой себе.

И на этот один вдох, пока она смотрела в стекло, под всеми её слоями — под фиолетовой скукой, под ржавчиной, под серым расписанием — мелькнуло то, чему я не нашёл места в её палитре. Синее, но не сапфир, а застиранное, выцветшее, как больничная штора. И вкус на языке — остывший чай с холодком валидола. Тоска? Сожаление? У Марго?

Интерфейс показывает что, но не почему — это правило я выучил давно и дорого. О чём тоскует женщина, у которой всё посчитано на всю жизнь вперёд? Сломала ноготь? Опоздала на Сардинию? Или там, на дне, лежит что-то покрупнее ногтя? Версию «сожалеет обо мне» я отмёл сразу — не льсти себе, Максим Петрович, по тебе там даже штора не колыхнулась. Но нота была. Я убрал её в ту же папку, где уже лежало «на нас», и папка эта нравилась мне всё меньше.

А Марго снова уткнулась в телефон, и застиранное синее ушло на глубину, как и не было.

Вот так номер, подумал я. Вот так номер, дорогие радиослушатели.

Я держал полосу, обгонял автобус, а внутри у меня работал целый аналитический отдел, все смены разом. «Ты мне на всю жизнь вперёд должен». Всю. Жизнь. Вперёд. Такими словами не расплачиваются за подаренную сумочку и не попрекают пропущенным ужином. Такая формула означает: я сделала для тебя нечто настолько большое, что расчёт между нами закрыт навсегда, и должником остаёшься ты. Что она могла сделать для Артура Каспаряна такого масштаба?

Ответ сидел во мне самом. Точнее, ответ сидел на заднем сиденье моей машины и листал сторис. Она убрала меня. Может, придумал всё Артур — скорее всего Артур, у Марго фантазия работала в пределах каталога «Прада». Но исполнила она. Руки на баллоне были её. Последнюю ноту взяла она, чисто, без фальши, и теперь предъявляла гонорарный счёт: на всю жизнь вперёд.

А интерфейс показывал самое интересное. Ржавое раздражение схлынуло быстро, за минуту, и болотная неприязнь ушла на дно. А сверху затянуло другим — я такого цвета у неё ещё не видел и вообще мало у кого видел. Серое, расчерченное, со вкусом бумаги. Не эмоция, а расписание. Так фонят люди, которые составили план по пунктам и мысленно двигаются по нему: пункт три выполнен, переходим к четвёртому. У бухгалтеров такое бывает перед сдачей отчёта. У Марго это выглядело жутко, потому что я знал, как выглядит её пункт, доведённый до конца. Я сам был таким пунктом.

Она приехала не скандалить, понял я. Скандал — это ржавое, это она уже отработала в трубку. Она приехала работать. По списку.

* * *

У Сити мы были в шестом часу, стекло плавило солнце, башни стояли в жарком мареве. Она подняла голову от телефона второй раз за поездку — на подъезде, оценила из окна башню «Федерация», как оценивают витрину, и бросила:

— Вот здесь, у входа.

Я подкатил к точке высадки, встал. Под навесом входа курили двое в костюмах, у бордюра ждал кого-то «Майбах» с шофёром — шофёр протирал зеркало салфеткой, не спеша, со значением. Год назад в этом муравейнике у меня было два этажа офисов и переговорная с видом на реку. Интересно, кто в ней сейчас сидит и знает ли он, что кресло у окна скрипит, если откинуться больше чем на треть.

Она уже собирала себя: телефон в сумочку, очки с макушки на нос, ремешок на плечо. Дверь открыла сама, до половины, потом приостановилась. На секунду мне показалось — сейчас обернётся. Что-то скажет. Но нет.

Она обернулась ровно настолько, чтобы не зацепиться сумочкой за ремень безопасности. Вышла. Каблуки простучали по плитке, стеклянные двери разъехались и съели её вместе со шлейфом духов. Дверь машины осталась открытой наполовину — закрывать за собой такие люди не приучены, для этого существуют другие люди.

Я перегнулся, дотянул дверь. Посидел.

Приложение мигнуло: поездка завершена, оцените пассажира. Пять звёзд, четыре, одна. Палец повисел над экраном. Хотелось написать в комментарии что-нибудь честное. «Аккуратная, не мусорит, один раз убила. Рекомендую». Я поставил пять звёзд и закрыл приложение. Водитель обязан быть вежливым, в конце концов у неё безупречная оценка поездок. У меня, кстати, тоже. Два профессионала.

Смех кончился быстро, потому что салон стоял полный. Её эхо висело в воздухе — фиолетовая муть, ржавые ошмётки от звонка и это серое,