Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood) - Shin Mao Ren Страница 2

Но здесь не было магии.

Я проверял. О, как я проверял. В пять лет я таскался за местной травницей — старухой с бородавкой на носу, которая была настолько карикатурной ведьмой, что я был уверен: ну вот же, это NPC, который даст мне первый квест. Я смотрел, как она смешивает травы. Я ждал, что зелье засветится. Я ждал спецэффектов.

Зелье не светилось. Оно пахло болотом и на вкус, как она уверяла, помогало от кашля. Возможно, даже помогало. Но не потому, что было магическим — а потому, что мята и мёд объективно успокаивают горло. Эффект плацебо, подкреплённый фитотерапией. Никакой маны, никакой чакры, никакой культивации.

Я искал драконов. Я смотрел на небо неделями. Никаких драконов. Ящерицы — да. Особенно на стенах дома. Я назвал одного Гвибертом и пытался обучить его команде «сидеть». Гвиберта съела кошка.

Я искал гильдии авантюристов. В соседней деревне была таверна. Я упросил Ма взять меня туда, когда мне было шесть. Таверна оказалась помещением, где мужики пили мутное пойло из глиняных кружек и орали друг на друга. Никакой доски объявлений с квестами. Никакого загадочного незнакомца в углу, который подзовёт меня и скажет: «Юный герой, не хочешь ли заработать десять золотых?»

Золота, кстати, здесь почти не было. Экономика держалась на бартере и редких серебряных монетах, которыми расплачивались купцы раз в полгода.

Я искал хоть что-то. Боевые искусства? Местные драки выглядели так: два мужика махали кулаками, пока один не падал в грязь. Чакра? Максимум, что здесь циркулировало — пиво по жилам. Культивация? Единственное, что здесь культивировали — капусту.

Их капуста, кстати, была ужасна. Мелкая, жёсткая, червивая. Я тосковал по брокколи так, как другие тоскуют по утраченной любви.

Постепенно до меня дошло: это не исекай. Это не фэнтези. Это не мир с системой, интерфейсом и богиней, которая лично просит прощения за баги реальности.

Это было Средневековье. Настоящее. Грязное. Смердящее. Населённое людьми, которые — возможно — не были злыми, но были ограниченными, запуганными и уставшими до такой степени, что на абстрактное мышление не оставалось ни сил, ни времени.

И, оглядываясь назад из своего кресла в 2024 году, я понимаю: они не были «тупыми». Они были заняты выживанием. У меня было преимущество: я помнил будущее. У них не было даже этого.

Но тогда, в пять лет, сидя на земляном полу и глядя на свои босые, вечно грязные ноги, я чувствовал только одно.

Разочарование.

Ма заметила, что я странный. Это было неизбежно.

Ребёнок, который моет руки перед едой — без напоминаний, каждый раз. Ребёнок, который пытается чистить зубы разжёванной веточкой и углём, потому что «зубная паста ещё не изобретена, но кариес — уже да». Ребёнок, который брезгливо отодвигает миску, если видит в ней насекомое — не потому, что боится насекомых, а потому, что знает: насекомые = бактерии = дизентерия.

— Ты будто из другого мира, — сказала она однажды.

Мне было семь. Я чуть не поперхнулся.

— Что? — переспросил я.

— Глаза у тебя. Не как у всех.

Она не имела в виду «я знаю, что ты реинкарнировал». Она имела в виду то, что любой родитель имеет в виду, глядя на странного ребёнка. Но моё сердце пропустило удар. Потому что я вдруг осознал: я не просто странный. Я — чужой. И это заметно.

С того дня я стал осторожнее. Меньше говорил. Меньше поправлял людей, даже когда они несли откровенную чушь. «Болезнь — от демонов» — ну да, конечно, а не от того, что ты пьёшь воду из ручья, куда сосед сверху сливает содержимое своего кишечника. Но я молчал. Кивал. И мыл руки, когда никто не видел.

К двенадцати годам я придумал себе теорию. Это помогало. Я называл её «Теория Великого Замысла». Звучит пафосно, но пафос — это вообще моя защитная реакция. Когда реальность невыносима, облеки её в красивую упаковку. Работает.

Теория была проста: возможно, моё перерождение было осмысленным. Возможно, это не ошибка, не сбой, не космический баг. Возможно, у этого есть цель. И цель — испытание. Я должен доказать, что достоин. Что-то вроде: «Проживи восемнадцать лет в дерьме, не сойди с ума, и тогда — Силы, Предназначение, Путь».

В конце концов, в историях всегда так. Герой страдает. Герой терпит. А потом, в день совершеннолетия, происходит Событие. Пробуждение. Активация скрытой силы. Является наставник — высокий, в плаще, с посохом. «Артур, ты не просто крестьянский сын. Ты — Избранный.»

Глупо? Да. Но это была единственная верёвка, за которую я мог держаться. Потому что без неё оставалось только одно: признать, что я умру на этом поле. Что моя вторая жизнь будет такой же бессмысленной, как и первая — только на этот раз без интернета.

Я считал дни.

До восемнадцатилетия оставалось шесть лет. Шесть зим. Шесть урожаев. Две тысячи сто девяносто один раз, когда я проснусь на земляном полу, вдохну дым, поем капусты и лягу спать с мыслью: «Может быть, завтра.»

Я до сих пор помню вкус той капусты. И той надежды. Капуста была горькой. Надежда — ещё горше.

Оглядываясь назад из двадцать первого века — из моей квартиры с электричеством, водопроводом и Wi-Fi роутером, мигающим зелёным в углу, — я думаю: а ведь я был прав. Ожидание и вправду было осмысленным. Просто Событие, которого я ждал, оказалось совсем не таким, как я представлял. Никакого наставника в плаще. Никакого посоха. Никакой активации скрытой силы в день совершеннолетия.

Вместо этого — клыки. Чужие клыки на моей шее. И мои собственные, выдвинувшиеся в ответ.

Но это случится только через семь лет после того дня, когда мне исполнилось двенадцать, а пока — я был просто странным мальчиком, который мыл руки, чистил