Миледи Анастасия и зачарованный замок - Надежда Игоревна Соколова Страница 22

— О, найра Анастасия, вы так и будете пытаться задеть меня при каждом удобном случае? — спросил он, присаживаясь на соседний табурет, чем явно нарушил свои аристократические привычки. — Или у вас это профессиональное — вшивать шпильки в любой разговор?

— Я модельер, — пожала я плечами с невинным видом, — я умею вшивать что угодно. Шпильки, иронию, чувство собственного достоинства. Это моя подпись. Но вы пока не видели главного — мою швейную машинку. Она, в отличие от меня, не умеет шутить, но зато делает двойной стежок без ошибок.

Я подошла к машинке, села за неё и демонстративно провернула колесо, чтобы она зажужжала.

— Вот, — сказала я, — этот агрегат — моя гордость и моя мука. Она приехала со мной из другой страны, где все было иначе. И если вы скажете, что это просто бездушный механизм, я обижусь и отправлю вас пить чай с Гретой.

— Я бы не рисковал, — улыбнулся Клаус, наклоняясь, чтобы получше рассмотреть машинку. — Грета производит впечатление женщины, которая способна не только сшить, но и заштопать мой костюм вместе со мной, если я ей не понравлюсь. Скажите, а как вы вообще пришли к этому делу? Я спрашиваю не из праздного любопытства, просто мать сказала, что вы — не местная и что у вас необычные взгляды на жизнь.

Я на мгновение задумалась, как бы ответить, чтобы не выдать своё попаданство, но потом решила, что вольная интерпретация правды тоже сойдёт.

— Я родилась в месте, где женщины шьют не потому, что это их долг, а потому, что это их выбор, — сказала я чуть философски. — Там мода — это язык, на котором говорят даже те, кто не любит разговаривать. И я научилась этому языку. А когда попала сюда, поняла, что здесь все говорят на одном и том же диалекте — «рюши, кружева и закрытое горло». Мне захотелось показать, что можно по-другому. И, судя по устроенному мной вечеру, некоторым это понравилось.

Клаус посмотрел на меня с неожиданной серьёзностью — без той лёгкой насмешки, которая не отпускала его с самого начала.

— Знаете, Анастасия, — сказал он, впервые назвав меня по имени, — а ведь я действительно думал, что буду скучать, пока мама тащит меня в ваш замок. Я думал, будет очередная встреча с девицей, которая рассказывает о своих любимых цветах и мечтает о детях в красном углу. А вы оказались… сложнее. Вы говорите о швах, как о военных стратегиях, и про машинку рассказываете так, будто она ваш боевой товарищ. С вами не скучно. Но я чувствую, что между нами ничего не выйдет.

Я приподняла бровь, хотя внутри уже знала, что он скажет.

— Потому что, — продолжил он, слегка наклонив голову к плечу, — вы слишком увлечены своим делом. В хорошем смысле. Я вижу вас здесь — среди тканей, ниток и этих манекенов — и понимаю, что вы здесь не для того, чтобы найти мужа. Вы здесь, чтобы построить то, что вам по-настоящему нужно. А я, честно говоря, всегда буду тем, кто не впишется в этот мир игл и выкроек. И я не хочу быть тем, кто отвлекает женщину от её машинки — как бы красиво эта женщина ни выглядела в платье, которое сама придумала.

Я улыбнулась в ответ — с облегчением, с благодарностью и с долей иронии, которую мы оба уже оценили.

— Клаус, вы первый мужчина в этом мире, который сказал мне правду, не пытаясь сделать комплимент, — призналась я. — И я ценю это. Да, мы не будем мужем и женой. Но я буду рада видеть вас в замке как друга. Вы могли бы приходить на мои показы. Я даже могу научить вас отличать шёлк от сатина — это сражает женщин наповал, проверено.

— И тогда я стану самым опасным холостяком на континенте, — усмехнулся он, вставая с табурета. — Но я согласен. Только при одном условии: вы не будете пытаться меня женить на своих клиентках. Я уже понял, что от вас можно ожидать любой сюрприз — включая то, что вы зашьёте меня в платье, если я плохо себя поведу.

— Найр Клаус, — я театрально приложила руку к сердцу, — я модельер, а не сваха. Если я и зашью вас в платье, то только для того, чтобы показать, какой у меня отличный крой. А насчёт женитьбы — увольте, у меня есть три помощницы и швейная машинка, которые требуют внимания больше, чем все холостые аристократы Растуса вместе взятые.

Мы обменялись понимающими взглядами, в которых не было ни капли разочарования — только лёгкая симпатия двух людей, которые сумели разглядеть друг в друге не суженого и не суженую, а просто хороших собеседников, способных с иронией относиться к жизни и не требовать друг от друга того, чего не дано.

Когда мы вышли из мастерской, Берта подлетела к сыну с горящими глазами.

— Ну что, Клаус? Как тебе наша Анастасьюшка? Она тебе понравилась?

Клаус с серьёзным лицом посмотрел на мать, а потом перевёл взгляд на меня, и я заметила в его глазах ту самую искру, которую он, видимо, оставлял для особенных моментов.

— Мама, — сказал он с абсолютно невозмутимым выражением лица, — она мне очень понравилась. Но знаешь, мне кажется, что её сердце уже занято. И оно принадлежит швейной машинке. Я с этим спорить не решусь.

Берта охнула, но я быстро добавила:

— Я обещала научить его отличать шёлк от сатина. Так что мы будем друзьями. А для семьи, найра Берта, я вам найду кого-то более домашнего и менее помешанного на иголках. Договорились?

Оборотница вздохнула, но улыбнулась — видимо, поняла, что настаивать бесполезно.

— Ладно, Анастасьюшка, уговорила, — сказала она, обнимая меня уже без былого напора. — Но если ты мне когда-нибудь понадобишься для платья, я приду к тебе, даже если ты выйдешь замуж за свою машинку.

Я рассмеялась, мы попрощались, и Клаус, уже на выходе, обернулся и подмигнул мне — быстро, так, чтобы мать не заметила.

— Не скучайте без меня, Анастасия. И если ваша машинка когда-нибудь вас разлюбит, вы знаете, где меня найти.

Я кивнула с улыбкой, и когда они уехали, повернулась к своей мастерской, где уже слышалось жужжание моей железной подруги и громкие комментарии Греты по поводу криво наложенного стежка. Я чувствовала себя не разбитой, не обманутой, а удивительно свободной — как будто сегодняшний день расставил всё по своим местам: я остаюсь с тем, что люблю, и мне не нужно ничего больше, чтобы быть счастливой.