Не мирный атом - Роман Смирнов Страница 3

— Мы определились с тем, что Бек должен уйти. Остальное — потом. Эрхард составил текст обращения. Совет национального спасения, шесть фамилий. Но это были не кандидаты на власть, а декорация. Мы понимали, что после устранения Бека реальная власть перейдёт к тому, кто контролирует армию. Мы рассчитывали, что генералитет примет факт и назначит переходное правительство.

— На каком основании вы рассчитывали?

— Ни на каком. Мы надеялись.

Бойнебург записал одно слово на пустом листе в папке. «Надеялись.» Переворот, построенный на надежде. Бомба в папке, текст обращения в подвале, радиостанция на Гарденбергштрассе, двенадцать ефрейторов в усадьбе и надежда, что генеральный штаб примет свершившийся факт. Бек в декабре сорок первого пришёл с планом на десять лет. Эти пришли с планом на десять минут.

— Расскажите про Хальдерсбурга. Как он попал в канцелярию.

— Через Рашке. Вильгельм Рашке, ветеранское управление. Бруннер его знал по довоенным делам, они пересекались на каких-то промышленных выставках. Рашке был мелкий чиновник с доступом к кадровым назначениям. Бруннер заплатил ему. Рашке оформил прикомандирование Хальдерсбурга как временное, по линии социального обеспечения ветеранов. Процедура штатная, визу ставит непосредственный начальник, никто не проверяет.

— Рашке знал, для чего?

— Рашке знал, что Хальдерсбург будет работать в канцелярии. Он не знал зачем. Его не интересовало зачем. Его интересовали четыре тысячи марок.

— Нацистское подполье?

— Рашке — бывший унтерштурмфюрер. На этом связь заканчивается. Он попал на гражданскую службу в сорок втором, при расформировании, не по убеждениям, по сокращению. За нами не стоял никто. Если бы за нами стоял кто-то серьёзный, мы бы не работали из усадьбы с одной радиостанцией.

— Почему?

— Потому что если бы за нами стоял кто-то с ресурсами, у нас была бы дивизия, а не двенадцать ефрейторов в усадьбе. А у нас не было ни дивизии, ни гарантии. У нас была папка с зарядом и расписание совещаний канцелярии.

Шарфе говорил ровно, без пауз, без раскаяния и без бравады. Как говорят люди, составляющие рапорт после проигранной операции: вот замысел, вот исполнение, вот результат. Результат отрицательный. Потери полные.

Бойнебург слушал. Не перебивал. Не давил. Задавал вопросы короткие, точные, по существу. Они делали одну работу: восстанавливали хронологию. Один вёл допрос, другой давал показания, и разница между ними была только в этом. Оба знали, что разница в другом, и оба молчали.

К полуночи Шарфе рассказал всё. Хронологию встреч. Распределение ролей. Суммы Бруннера. Текст обращения, которое Вебер должен был передать по радио. Маршрут отхода: Гамбург, пароход в Стокгольм, дальше через Швецию в Швейцарию, где жена Бруннера уже ждала с деньгами. Маршрут был один на всех, но воспользоваться им успел только Шарфе, и не успел.

Оставался один вопрос. Бойнебург задал его в двенадцать тридцать, когда за стеной Циммерман перевернула четвёртую страницу протокола.

— Хальдерсбург должен был положить папку рядом с креслом канцлера.

— Да.

— Бек должен был быть в центре поражения.

— Да. Папка содержала около трёх килограммов взрывчатки. При подрыве на расстоянии метра — гарантированное поражение. Хальдерсбург сел через два стула от Бека. Папку положил на пол, между своим стулом и стулом Кейтеля. До Бека было около двух метров. Мы рассчитывали, что этого хватит.

— Не хватило.

— Не хватило. Бек вышел из кабинета за четыре минуты до взрыва. Вместо него погибли Тресков и Шахт.

Тишина.

— Вы понимали, что они могут погибнуть?

— Мы понимали, что погибнут те, кто окажется рядом с папкой. Мы рассчитывали, что это будет Бек. Тресков и Шахт — случайность. Хальдерсбург не мог контролировать, кто останется в кабинете после того, как Бек выйдет. Если бы Бек не вышел — они бы тоже погибли, но вместе с ним, и это имело бы смысл. А так — нет.

Шарфе замолчал. Потом добавил, тише:

— Бек вышел, потому что вы его вывели. Я видел протоколы с описанием последовательности. Вы подошли к нему, сказали что-то на ухо. Он встал и объявил перерыв. Через четыре минуты — взрыв.

— Откуда у вас протоколы?

— У меня нет протоколов. Мне рассказал фельджандарм по дороге из Гамбурга. Он знал эту историю в общих чертах. Её все знают в общих чертах. Берлинская полиция, армейский штаб, караульная служба. Слухи расходятся за сутки, даже когда газеты молчат.

Шарфе посмотрел на Бойнебурга. Впервые за весь допрос, не как на следователя, а как на человека.

— Вы были единственным, кого мы не учли. Мы знали состав совещания. Мы знали рассадку. Мы знали, что Бек сидит во главе стола. Мы не знали, что рядом с ним стоит человек, который умеет считать минуты.

Бойнебург не ответил.

Он закрыл папку. Встал. Стул отъехал по каменному полу с коротким скрипом. Вышел из кабинета, не сказав ни слова. В коридоре остановился, прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Стоял так секунд двадцать.

Потом открыл дверь смежного кабинета. Циммерман сидела над протоколом, рука с карандашом застыла на полуслове.

— Всё. Протокол — утром мне на стол. Арестованного в камеру. Кормить, не допрашивать.

— Слушаюсь, господин полковник.

Бойнебург пошёл к выходу. На лестнице достал часы: ноль сорок пять. До звонка дежурного по узлу связи оставалось четыре часа пятнадцать минут. Он подумал, что за эти четыре часа можно поспать, и подумал, что не заснёт, и оказался прав.

Глава 2

Плечо

Церковь гарнизонная, на Нойе-Грюнштрассе, маленькая, кирпичная, с узкими окнами и деревянными скамьями, отполированными десятилетиями солдатских шинелей. Людей было двадцать семь. Бойнебург стоял у двери и считал, потому что считать было его работой, и потому что считать было легче, чем слушать.

Бек стоял в первом ряду. Правая рука в повязке, на перевязи, мундир наброшен на плечи, застегнуть не получалось, левая рука не дотягивалась до верхних пуговиц, а просить камердинера Хайнца он не стал. Плечо болело. Старое, четырнадцатого года, осколок, который военный хирург в полевом госпитале на Марне достал не весь, потому что оставшийся кусочек сидел слишком близко к суставу. И новое, девятнадцатого августа. Одно и то же место, как будто тело помнит, где его уже пробивали, и подставляет туда снова.

Вдова Трескова сидела на скамье слева, прямая, в чёрном платье без украшений. Рядом с ней сидела дочь, семнадцати лет, похожая на отца подбородком и тем, как держала голову. Вдова не плакала. Дочь тоже. Бек подумал, что Хеннинг вырастил дочь по своему образцу, и от этой мысли стало тяжелее, чем от всего остального.

Священник говорил недолго. Бек слушал и не