Сельский лекарь - Данил Чернов Страница 3

Двор зарос в пояс: подорожник, лебеда, глухой бурьян с сизыми шапками чертополоха. Воздух здесь стоял неподвижный, прогретый полуденным солнцем, пахнущий нагретой смолой, сухой пылью и въевшимся в землю едким духом березового дегтя — старый Тихон явно гнал его прямо на задворках.

— Ну что, Николаич, — негромко бросил Алексей себе под нос, слушая, как ровно и мощно стучит в груди обновленное сердце. — Обживайся. Работы тут на месяц вперед, черт бы все побрал.

Первым делом он обошел сруб кругом. Глаз у него был наметанный: на отцовском хуторе на эти постройки насмотрелся вдоволь.

Стены дед Тихон клал на совесть, из отборной лиственницы в два обхвата. Нижние два венца за сорок лет потемнели до цвета литого чугуна, но когда Алексей достал из кармана сапожный нож и с усилием вогнал острие в комель — сталь звякнула, войдя едва ли на пару миллиметров, и уперлась в древесный монолит. Звенит дерево. Не тронула гниль, лиственничная смола законсервировала бревна намертво.

А вот кровля требовала рук. Дранка над сенями рассохлась, на северном скате пластами лег бархатный зеленый мох, а пара досок на коньке вздыбилась — в первый же затяжной осенний ливень вода пойдет прямо по стропилам.

— Значит, крыша — в первую очередь, — наметил Алексей. — Как только староста обещанный инструмент приволочет.

Он налег плечом на массивную дубовую дверь. Петли отозвались сухим стоном, и в лицо ударил густой, застоявшийся дух нежилого покоя: сушеная мята, мышиный помет, холодная сажа и вековая пыль.

Внутри царил полумрак. Свет едва сочился сквозь два небольших оконца с мутноватыми стеклами пузырчатой ручной отливки. Горница оказалась просторной: широкий лиственничный стол посредине, стесанный из цельной плахи в четыре вершка толщиной, массивные лавки вдоль стен, в углу — приземистый кованый ларь под навесным замком, а в центре всего этого мира возвышалась русская печь.

Алексей подошел к печи, провел ладонью по беленой боковине. Кладка была из дикого речного камня, обмазанного глиной с рубленой соломой. Трещин на боках не видно. Он заглянул в устье: сухо, паутина держит углы. Нащупал вьюшку — заслонка пошла со скрежетом, но перекрыла дымоход плотно.

— Это ладно, — кивнул сам себе Алексей. — Коли печь цела, перезимуем.

Через четверть часа у калитки послышался перестук копыт и тележный скрип. Во двор въехал тот самый Микитка — плечистый белобрысый паренек, которого староста гонял за ножом. Парень сидел на передке телеги, натянув вожжи рыжей кобыленки, и с опасливым любопытством таращился на Алексея.

— Дядька лекарь! — крикнул он звонким, ломающимся баском. — Батька прислал! Все, о чем рядили, привез, до единого гвоздя!

Алексей вышел на крыльцо, стряхивая паутину с полотняного рукава:

— Сгружай, Микита. Показывай, что там Корней Тимофеевич наскреб.

Они подошли к телеге. Староста слово сдержал свято: на дощатом дне лежал пузатый мешок с грубой серой мукой, куль пшена, плотный холщовый узел с крупной серой солью, темный от рассола свиной окорок, обернутый чистой дерюгой, и тугая вязанка репчатого лука.

Рядом лежал инструмент: широкий плотницкий топор, остро насаженный на березовое топорище, двуручная поперечная пила с правильно разведенными зубьями, скобель для ошкуривания жердей и холщовый мешочек, приятно оттягивающий ладонь весом кованых граненых гвоздей.

— Батька велел передать, — Микитка шмыгнул носом и почесал за ухом, — ежели чего еще надо будет — ухват там али кочергу — ты к нам заходи. Матрёна, хозяйка коровы-то, кринку молока передала, парного, и краюху ситного. Сказала, до веку за тебя молиться станет.

— Передай Матрёне спасибо, — Алексей принял теплую глиняную кринку, и на его лице обозначились глубокие морщины у глаз. — Молоко — это дело. А корове пусть мокрой отавы не дает, пока роса не сойдет. Усек?

— Усек, дядька Алексей, — парень осклабился, обнажив щербатые зубы, и принялся споро сгружать мешки на крыльцо. Мышцы под рубахой перекатывались туго — видно, привык парень к изнурительному крестьянскому труду с малых лет.

Когда телега скрылась за дубами, Алексей остался один. Солнце перевалило за полдень, длинные тени поползли через заросший двор к порогу.

Спешить было некуда. Жизнь больше не гнала его на ночной вызов за сорок километров по обледенелой трассе. Ни отчетов, ни начальства, ни пьяных звонков из района.

Первым делом он нашел в сенях кадочное ведро, ополоснул его у колодезного сруба, зацепил за дужку цепь и опустил в глубину. Ворот запел, цепь зазвенела. Вода поднялась ледяная, прозрачная как слеза, пахнущая кремневым камнем и осенней свежестью. Он зачерпнул ладонью, умыл лицо, смывая дорожную пыль, шумно фыркнул и выпил добрых полковша. Зубы заломило от стужи, но внутри растеклась чистая первобытная бодрость.

Затем пошла работа.

Алексей наломал у забора упругих березовых веток, стянул лыком — вышел жесткий, плотный веник-голик. Распахнул настежь волоковые окна, впуская сквозняк с запахом нагретой смолы и трав. До белизны вымел из горницы паутину, сухие листья и вековую труху.

Наколол во дворе сосновых плашек от старого штабеля у сарая. Дерево звенело под топором радостно, отлетая упругой смолистой щепой. В печи он аккуратно сложил растопку: березовая береста вниз, сухие лучины шалашиком, сверху — три полешка потолще.

Чиркнул кремнем о кресало. Искры снопом брызнули на сухой трут. Тот затлел рыжей точкой. Алексей осторожно подул, раздувая уголек, поднес к завитушке бересты — и веселое пламя с легким треском побежало по коре.

Тяга оказалась отменная. Печь загудела ровно, басовито, без единого клубка дыма в горницу. Сухой камень начал медленно впитывать жар, отдавая в сырую избу первое настоящее жилое тепло.

К вечеру изба преобразилась. Алексей отдраил широкий стол речной водой с песком, отскоблил нары у стены, натаскал из сарая охапку прошлогоднего сена — духовитого, пахнущего донником и мятой, — бросил сверху чистую дерюгу.

На загнетке в чугунке, найденном в подполе и отчищенном золой до сизого чугунного блеска, мерно побулькивала похлебка.

Все простое, мужицкое: ключевая вода, горсть дробленого пшена, три размятые картофелины из подпола, луковица, крупно посеченная и слегка припущенная на краешке свиного сала, щепотка каменной соли и добрый кусок окорока на косточке. Запах по избе поплыл такой, что в пустом желудке сладко заныло.

Алексей сел на лавку у окна. Солнце садилось за дальний еловый бор, окрашивая небо в густые тона спелой малины и червонного золота. Деревня вдали затихала: прокричал запоздалый петух, мыкнула корова, стукнула где-то вдалеке калитка, и опустилась благодатная, глубокая тишина.

Он зачерпнул деревянной ложкой горячее варево, подул на пар. Разваристое зерно, густой навар, сладковатый лук и плотное соленое мясо. Простая крестьянская еда, которая дает силу жилам и покой голове. Он ел