Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood) - Shin Mao Ren Страница 4

— Ты странный, — сказал он просто. — Но ты мой брат. Так что я буду сидеть.

Это было самое тёплое, что мне говорили за десять лет.

К двенадцати годам я перестал пытаться учить других и сосредоточился на том, чтобы учиться самому.

Это было непросто. Книг не было. Единственным «источником знаний» были разговоры с проезжими купцами, которые появлялись два-три раза в год. Я выспрашивал их о мире — о том, что за лесом, что за горами, кто правит землями. Картина получалась мутной.

Никто не знал точно, какой сейчас год. Для крестьян год измерялся урожаями и зимами. Для купцов — именами королей и епископов. Один купец сказал, что сейчас «десятый век от Рождества Христова». Другой — что «скоро конец света, потому что тысяча лет прошла». Третий — что «да какая разница, покупай горшки».

Никаких карт. Никаких книг. Никаких манускриптов. Единственная книга, которую я видел за двенадцать лет, была Библия в руках священника, и он не давал её даже смотреть. «Не для мирских глаз», — говорил он, и я подозревал, что он сам её читал с трудом.

Я начал вести собственные записи. Нет, не дневник — у меня не было пергамента. Я использовал бересту и уголь. Записывал всё, что узнавал о мире. Сезоны посадок. Свойства трав. Болезни и их симптомы. Всё, что могло пригодиться.

Эти берестяные заметки были моим личным интернетом — медленным, грязным, неудобным. Но они были моими.

До сих пор храню одну из них. Психометрия позволяет пережить те дни снова — запах угля, шершавость коры, холод земляного пола. И где-то внутри — тихая, отчаянная надежда двенадцатилетнего мальчика, который ещё верил, что в восемнадцать всё изменится.

Меня иногда спрашивают — те немногие, кто дожил до современности и читал черновики этих мемуаров: «Почему ты не сбежал раньше? Почему ждал восемнадцатилетия?»

Ответ прост: я боялся. Боялся, что если уйду до того, как случится «Событие» — то пропущу его. Что предназначение, которое я сам себе придумал, обойдёт меня стороной. Что где-то, в какой-то момент, судьба постучится в дверь, а меня не будет дома.

Глупость, конечно. Судьба не стучится. Она вгрызается в шею.

Но в двенадцать лет я этого ещё не знал.

Глава 3. Крестьянский маг

Между двенадцатью и семнадцатью годами я стал чем-то вроде местного знахаря. Не по призванию — по необходимости.

Началось всё с того, что Ма заболела.

Она слегла в конце зимы — сезон, когда запасы подходят к концу, а свежей еды ещё нет. Иммунитет у неё был низкий, питание — скудное, дом — сырой и холодный. Классический набор для воспаления лёгких. Только здесь это называли «грудная хворь» и лечили молитвой.

Молитвой, напомню. Не антибиотиками.

Я сидел у её постели и чувствовал, как внутри меня борются два человека. Современник — тот, что платил налоги и понимал, что такое пневмококк, — кричал: «Нужен антибиотик. Пенициллин. Хоть что-то». Крестьянский мальчик — тот, которым я был здесь и сейчас, — понимал, что антибиотиков нет и не будет ещё девятьсот лет.

— Дыши, — сказал я ей. — Глубоко. Медленно.

Она дышала. Хрипло, тяжело, с присвистом.

— Мне нужно… кое-какие травы, — сказал я отцу. — Чабрец. Липовый цвет. Мёд, если есть. И тёплая вода. Много тёплой воды.

Отец смотрел на меня — и в его взгляде я прочитал то, чего никогда не видел раньше. Он смотрел на меня не как на странного сына. Он смотрел как на надежду.

— Достану, — сказал он.

И достал. Чабрец у травницы — в обмен на обещание помочь с посадкой. Липовый цвет — у соседей, у которых было дерево. Мёд — последний, зимний, драгоценный, который берегли для праздника. Плевать на праздник.

Я заварил травы. Это была не магия. Никакой магии. Просто фитотерапия: чабрец — природный антисептик, липа — потогонное, мёд — смягчает горло. Вещи, которые были известны ещё Гиппократу.

Но для моей семьи это выглядело как чудо.

Ма пошла на поправку через три дня. Медленно. Тяжело. Но пошла. А я получил репутацию.

К пятнадцати годам я был неофициальным «лекарем» Нигде.

Это звучит круче, чем было на самом деле. Я не лечил — я профилактировал. Моя философия была проста: предотвратить болезнь легче, чем вылечить, особенно когда из лекарств у тебя только травы, мёд и искренняя вера в силу кипячёной воды.

Я ввёл в семье правила:

Мыть руки перед едой и после туалета. Всегда. Кипятить воду. Всегда. Даже если кажется, что она чистая. Чистить зубы. Уголь, зола, разжёванные веточки — что угодно, лишь бы счищать налёт. Мыть овощи. Да, даже капусту.

Особенно

капусту. Не есть мясо, которое лежало больше дня без соли. При первых признаках лихорадки — чабрец, липа, тёплая вода и покой.

Семья подчинялась. Не потому, что они понимали теорию микробов. А потому, что с тех пор, как они начали это делать, они перестали болеть.

Соседи заметили. Ко мне начали приходить.

— У моего мужа живот болит третий день.

— Ребёнка лихорадит.

— У меня сыпь на руках, что делать?

Я стал чем-то вроде… сельского IT-специалиста. Только вместо переустановки Windows я объяснял, почему нельзя пить воду из лужи, рядом с которой пасётся скот.

— Понимаете, — говорил я, стараясь не срываться на лекцию, — в воде есть очень маленькие существа. Они попадают в живот и вызывают болезнь. Если воду вскипятить, они умирают.

— Как в аду? — спрашивали иногда. — Кипяток, как в аду для грешников?

— Ну… да. Примерно. Ад для бактерий.

Это работало. Метафора с адом оказалась удивительно эффективной.

Но репутация знахаря имела обратную сторону. Если ты знаешь то, чего не знают другие — ты чужак. Если ты можешь то, чего не могут другие —