Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов Страница 5

Она посмотрела на меня как проснулась. И взяла трубку.

— Да, мам. Плита выключена. — Голос у неё на этих словах был заученный, гладкий, как объявление в метро. — Да. Форточку закрой. Я скоро приеду и всё проверю. Целую.

Чай я к тому времени налил, в её же кружку с надписью «Лучшей бабушке» — стояла у чайника, я угадал по трещинке, что хозяйская. Мы оказались у подоконника в торце коридора, куда офисный шум доходил уже волнами.

— Вы из налоговой, что ли? — спросила она без улыбки, но и без злости.

— Хуже. Водитель Валерии Сергеевны. Гена. Жду начальство и пью ваш чай.

— Галина Петровна. — Она отпила и вдруг посмотрела на меня в упор: — Слышали, да? Там, у окна.

— Слышал.

— Ну вот. — Она сказала это спокойно, как диагноз, который устала повторять врачам. — Теперь и водители в курсе. Скоро на проходной будут здороваться: как мама, Галина Петровна, плиту выключили?

— Сколько раз в день она звонит?

Вопрос был встык, без подготовки, и сработал как надо: она не успела поднять забрало.

— Сегодня — двенадцатый. — Она глянула на телефон машинально. — Это хороший день. В плохие — по тридцать. Ночью ещё бывает, в три, в четыре. Спрашивает, почему я из школы не пришла. Я, значит, задерживаюсь. Мне пятьдесят два, а я из школы задерживаюсь. — Она усмехнулась одним углом рта, и смешного в этой усмешке не было ничего.

— Давно?

— Заметили года три как. Диагноз в феврале поставили, официальный. Я до последнего думала — характер портится, возраст, все же ворчат. А потом соседка звонит: ваша мама у подъезда стоит. В халате, в тапках, февраль. Папу встречает с работы. — Галина Петровна повертела кружку. — Папа в девяносто восьмом умер.

Я молчал. Тут не надо было ничего говорить, тут надо было не мешать. Серая пелена над ней пришла в движение — слова выходили, как воздух из перекачанного колеса, со свистом, но давление падало.

— Она суп теперь солит по три раза. Забывает, что солила, и солит. Я приезжаю после работы — через полгорода, час двадцать в одну сторону, — выливаю, варю новый. Она обижается: хороший был суп. Вещи прячет от «воров» и забывает куда, а виновата Лида, соседка, тридцать лет дружили — теперь Лида у неё серёжки крадёт. Лида звонить перестала, я её понимаю. Сиделку я приводила, хорошую, по рекомендации. Мама её выгнала со скандалом, кричала — чужой человек в доме, ты меня сдать хочешь. Я потом неделю… — Она махнула рукой. — Брат в Питере. Звонит ей по воскресеньям, десять минут. Мне потом пишет: держись, ты сильная. Всё. Вся помощь. Держись, ты сильная.

— А вы уже никакая не сильная, — сказал я.

— А я уже никакая. — Она согласилась просто, без кокетства. — Я на той неделе счёт чуть не отправила не тому контрагенту. Поймала в последнюю секунду, руки тряслись потом полдня. Я главбух, понимаете? Я тридцать лет цифры не путаю. Начну путать — мне конец, меня уволят, и правильно сделают. Я уже заявление прикидывала. Уволюсь, сяду с мамой…

— И через полгода вас можно будет класть рядом, — сказал я. — Двоих.

Она подняла глаза. Я держал её взгляд, и интерфейс на прямом контакте развернул мне всё её хозяйство: пелену, валидол, чёрные обрывки по краям и глубоко на дне — тёплое, золотистое, живое, задавленное, но живое. То, ради чего она это всё тащила. Мама в саду, улыбается в объектив.

— Вы там, у кулера, трубку не взяли, — сказал я. — И подумали кое-что. На полсекунды. А потом сами себя за это казнили, я по лицу видел.

Она побелела.

— Вы не могли…

— Мог. У меня работа такая — я людей вожу и на них смотрю, двадцать лет. — Я говорил тихо, без нажима. — Договаривать не надо, я знаю, что там было. И скажу вам вещь, которую вам никто не сказал, ни врач, ни брат. Это подумали не вы. Это подумал мозг, которому три года не дают спать. Мысль — не поступок, Галина Петровна. За мысли не судят. Их даже не выбирают — они как икота.

Она смотрела в кружку. По болотному прошла первая трещина.

— Теперь про злость, — сказал я. — Вы на маму злитесь, потом себя грызёте, и так по кругу, да? Так вот, в вашей маме теперь живут двое. Мама — и болезнь. Болезнь звонит вам двенадцатый раз про плиту. Болезнь прячет серёжки и выгоняет сиделку. А мама — та, которая иногда сквозь это проступает и говорит «доченька» так, как раньше. Разведите их по разным углам. На болезнь злиться можно и нужно, это как злиться на гололёд — никто вам слова не скажет. А маму жалко. Это два разных чувства, и пока вы их держите в одной кастрюле, они вас сожрут.

Про двоих в одном теле я знал, положим, побольше любого невролога, но об этом источнике знаний распространяться не стал.

— Двое, — повторила она медленно. На вкус попробовала. — Надо же. А ведь легче. Вы не поверите, вот прямо сейчас — легче. Почему так?

— Потому что с болезнью можно воевать, а с мамой нельзя. Вы три года воюете с мамой и проигрываете. Поменяйте противника. — Я долил ей чаю. — Дальше — практика, слушайте. Одна вы её не вытащите. Вы это знаете, просто боитесь произнести вслух, потому что вам кажется, что помощь — это предательство. Так вот сиделка — не «сдать маму». Сиделка — подкрепление. Ошибка была в подаче: чужой человек в доме. А надо — «это Вера, она МНЕ помогает по хозяйству, у МЕНЯ спина». Не маме помощница — вам. Гордость у мамы работает по-прежнему, через неё и заходите. И начинайте с двух часов в день, не с полной смены.

Она слушала уже по-рабочему — я видел, как в серой пелене проступают колонки, как в ведомости. Бухгалтер включился, а бухгалтер — это надежда.

— Врачу покажитесь ещё раз, не тому, который «а что вы хотите, возраст». Схемы есть, на ранних стадиях процесс притормаживают. Чуда не обещаю, время — обещаю. Дальше, техника: газовый клапан с отсекателем поставьте, копейки стоит, закрывает сам. Чайник с автоотключением. Таблетница с сигналом. Колонку умную с напоминаниями — я своей бабушке поставил. Ругаются они с ней насмерть, но таблетки пьются и сериал включается. Половина ваших звонков про плиту закончится, потому что плита перестанет быть вопросом жизни.

— А брат? — спросила она вдруг зло, и злость эта была здоровая, розовая, я ей обрадовался. — Брату что, тоже колонку?

— Брату —