Пламенный ягненок - Елизавета Мальчикова Страница 13

Миновав хлев, я не удержалась и провела рукой по тёплому боку коровы. Она лишь повела ухом, не отрываясь от сена. Дальше, в полумраке, громоздились мешки с зерном, аккуратно сложенный инструмент и поленница дров. Наконец я наткнулась на огромную копну сена и, не в силах больше стоять, рухнула в неё. В нос ударил густой, пряный аромат сухой травы.

Воспоминания о доме, о маме и братьях, о Святославе нахлынули разом. Горькие слёзы обожгли глаза.

— Почему всё это выпало именно мне? — прошептала я в пустоту. — Почему Волос допустил такое?

Ветер за стенами выл свою заунывную песню, а я всё плакала, зарывшись в сено, словно надеясь спрятаться от бед.

— Почему… почему… Хватит жалеть себя, глупая девка!

Я резко вскочила, вытирая слёзы, и увидела в полумраке сгорбленную старуху. В её морщинистой руке покачивалось деревянное ведро. Мутные, словно подёрнутые пеленой глаза смотрели будто сквозь меня, в самую душу.

— Простите, я сейчас же уйду, — выпалила я, отступая на шаг.

— Никуда ты не пойдёшь, — хрипло проговорила она и, вытянув руку с ведром в пустоту, добавила: — Подои-ка корову.

Я молча подошла к старухе, взяла ведро и, стараясь не показывать дрожь в руках, села рядом с коровой. Быстро смахнув последние слёзы, я принялась за дело.

— Ну, и чего ревёшь? — Старуха приблизилась и коснулась моего плеча. Её рука дрожала, а взгляд был устремлён в никуда.

Я открыла рот, чтобы рассказать ей всё: как мать отдала меня чужому человеку за долги, как купец брал меня силой, о Святославе, и что теперь я — изгой. Но вместо слов из груди вырвался лишь горький всхлип.

Старуха чуть сжала моё плечо, словно пытаясь утешить.

— Ничего, дочка, ты не одна… Волос всегда с тобой.

Я покачала головой, сотрясаясь от слёз, и посмотрела на неё. Старуха улыбалась, а её безликие глаза по-прежнему смотрели в пустоту. Но почему-то от её невидящего взгляда мне стало тепло.

— Вы… знаете меня?

— Конечно знаю! Я слепая, но не глухая, а слухов о тебе немало.

Спина старухи согнулась под тяжестью лет и, подталкивая к себе лавку, она тяжёло села. Лицо, изрезанное глубокими морщинами казалось землисто-серым. Она положила костлявую руку на домотканую шерстяную юбку, узловатые пальцы начали перебирать шерсть.

— Молоко само себя не соберёт.

Я придвинула ведро ближе и, стараясь унять дрожь в руках, принялась доить корову. Животное мерно вздыхало, и этот привычный, уютный звук немного успокаивал.

— К сожалению или к счастью, юмор богов непостижим человеческому разуму, — раздался из-за спины скрипучий голос старухи. — Боги легко помогают слабым, но отворачиваются от сильных. Они подкладывают им всё новые и новые козни, чтобы испытать и вознаградить по заслугам.

— Вы считаете, Волос наградил меня чем-то? — спросила я, не отрывая взгляда от тугой струи молока, бьющей в дно ведра.

Старуха кивнула, и её голова, покрытая выцветшим платком, качнулась в такт движению.

— Я чувствую твой дар. Он долго искал тебя.

Когда ведро наполнилось, я отложила его в сторону и нежно, с благодарностью, погладила корову по тёплому боку.

— Почему именно я? — мой голос прозвучал тихо, почти шёпотом.

Старуха перестала теребить край своей старой, залатанной юбки. Её костлявая рука медленно поднялась и коснулась глубоких морщин у уголка невидящего глаза.

— А почему я? — ответила она спокойно. — Никто не знает, дитя. Просто прими и поблагодари.

Она с усилием поднялась на ноги. Её спина хрустнула, а руки, державшие тяжёлое ведро, заметно дрожали, но в движениях чувствовалась привычная уверенность.

— Теперь пора, — твёрдо сказала она и медленно двинулась к выходу.

Я так и осталась сидеть на низком табурете, продолжая машинально гладить корову.

— Что пора?

— Очнуться, конечно же.

Пространство вокруг вдруг исказилось, пошло рябью, словно вода от брошенного камня. Воздух стал густым, вязким, почти осязаемым. Все предметы, находившиеся в сарае, расплылись перед глазами в бесформенное пятно. В нос ударил резкий запах свежего морозного воздуха.

Я резко открыла глаза.

Я лежала на снегу.

Села, судорожно оглядываясь по сторонам. Вокруг был только заснеженный лес и звенящая тишина. Ни сарая, ни старухи… никого.

Я с трудом поднялась с холодного, колючего снега и, пошатываясь, побрела прочь.

Две ночи и два дня я шла, не разбирая дороги. Живот сводило от голода так, что казалось, он прилип к спине. Когда впереди послышался гул городской суеты, у меня не осталось выбора — только идти туда, где могла быть еда и укрытие.

Выйдя на узкую улочку, мощённую деревянными настилами, я замерла на мгновение. Вокруг стояли простые деревянные дома, между которыми ютились кузнечные, гончарные и кожевенные лавки. В воздухе витал густой, манящий запах свежего хлеба, и этот аромат был сильнее страха.

Протискиваясь сквозь толпу, я схватила с прилавка ещё тёплую буханку и, не останавливаясь, принялась жадно есть. В несколько укусов расправившись с добычей, я вдруг заметила: люди вокруг не сновали по своим делам. Они стояли неподвижно, словно окаменев, и напряжённо ждали чего-то, изредка перешёптываясь.

Я подняла взгляд и замерла.

Площадь была заполнена до отказа. Над толпой висел тяжёлый, гнетущий гул — люди перешёптывались, крестились, сжимали в руках кресты. В центре, у вкопанного в землю столба, стояла она — Александра, гордая, несломленная, с высоко поднятой головой. Рядом с ней возвышался огромный человек с суровым лицом.

Тиун бросил в сено, к ногам Александры свой факел. Чёрный едкий дым потянулся от сена. Глаза Александры встретились с моими, я сделала шаг вперёд, улыбаясь, она покачала головой.

— За колдовство! За порчу! За то, что отняла молоко у коров и разум у мужей! — громко выкрикнул глашатай, и толпа отозвалась глухим ропотом.

Александра не проронила ни слова. Она лишь подняла голову выше, встречая взгляды тех, кто, возможно, ещё вчера приходил к ней за помощью: за отваром от хвори, за заговором на удачу, за советом в трудный час. Теперь они были здесь — с камнями и палками, готовые стать свидетелями её конца.

Слёзы скатились по моему лицу.

Пламя жадно лизнуло сухое дерево. Сначала робко, а затем всё увереннее огонь пополз вверх, охватывая ноги Александры. Дым повалил густой, удушливый. Толпа замерла, а я вышла из толпы.

Оказавшись снова в лесу, я больше не сдерживала слёз — они горько катились