Рассказы 5. Обратная сторона - Мара Гааг Страница 22

Шел парный тур. Жеребьевка определяла, кто из палачей должен работать в паре. Такие тандемы приходились на особо трудоемкие казни. Перст судьбы ли, иново просто совпадение, но встретились мы с тайной моей невестой на эшафоте для самой злейшей расправы – посажения на кол. Детальной анатомией и натуралистичностью я умышленно пренебрегу – почто зазря стращать?

Любаша держалась ледяно, но я-то видел, как крепко сцепила она зубы, как придвинулись ее брови к переносью, как раздувались ноздри. Чего греха таить – я и сам, многое повидавши и сотворивши, коченел изнутри и бледнел снаружи. «Напарников» не предваряли – о результате жеребьевки и способе палачества участники узнавали уже на эшафоте. Тандемы открылись уже ближе к финалу, когда остались лишь самые сильные, умелые и старательные игроки, многому научившиеся, ко всему привыкшие. По расчету судей, оплошать такие не могли.

Наши с Любашей подручные привели на мостки преступника. Тот был крепкотелый молодой мужик. Он храбрился, грудь колесом выгибал, но его заметно косоротило, и веко дергалось. Не сговариваясь, мы с Любашей разделились так: она мужика оземь повалила, скрутила за спину ему руки, сама поверх него уселась, придавила, чтоб не дрыгался. Я спустил ему штаны, взялся за кол и, вдохнув побольше воздуха в легкие, кол к заднему проходу несчастного приставил. Тут же почувствовал, как напряглась Любаша, как дух у нее спирает. Спиной ко мне была, но так и видел ее лицо: зажмурила глаза, сжала губы, щеками зарумянилась. Я решил руками всю работу проделать. Силенок хватит, чтобы кол впихнуть, не вколачивая. Точным, но плавным рывком я толкнул кол внутрь. Тело несчастного напружинилось и затряслось мелко-мелко. Подоспели подручные – развели его ноги в стороны и прижали к мосткам. Отринул я ненадобные думы, ненадобную жалость и душевную зыбь и пропихнул свирепое орудие как положено – на треть. В точности на последнем толчке казненный сдавленно замычал, а вместе с ним и Любаша. Будто сочувственно, будто страдает и претерпевает вместе с ним.

Когда все было кончено, подняли мы кол вместе с обмякшим, но еще живым преступником и установили в центре эшафота. Не слышал я ни крика зрительского, ни гомона – словно уши законопатило. Только по растягивающимся ртам, машущим рукам и горящим дурным блеском глазам я понял, что публика осталась нами довольна.

Спустились мы с Любашей с эшафота на ватных ногах, добрели до задворья и рухнули, изнеможенные, на соломенный настил. Лежали оба, в небо невидяще глядели, сомкнувшись руками.

Но ни я, ни Любаша турнир не выиграли. Триумфатором стал молодой смуглый грек. Больно уж потрясли зрителей и судей его высокопарные, порой артистичные казни-распятия. Театральным манером действо свое обыгрывал. Толпа сморкалась в платки и благоговейно закатывала глаза к небу.

Мы с майн шатц не опечалились. Ведь каждый из нас увозил с залитой кровью французской земли свою победу, о которой и не чаял, не гадал.

Я отправился с Любашей к ней на родину. Как заведено, пошел к ее отцу просить руки. Много чего я из русского языка освоил, кое-как объяснялся. Да и не потребовалось там витийствовать. Старику ее очень глянулось, что я их пошибу. Палачество у них тоже фамильным мастерством было. Расстроило отца лишь то, что я, на правах законного супруга, жену должен был к себе увезти. А Любаша у него – единственное дите. Но свадьбу справили в Киеве.

Чуть не забыл: Испанец сложил свою неправедную голову на плаху. Точно перед окончанием турнира. Собственные же похоть с бездумьем его и сгубили. Закружил одну знатную мамзель, а у той муж имелся. Без конца выездной по государственным делам. И, как в дурной комедии, возвернулся этот муж домой раньше сроку, а жена его в почивальне с полюбовником милуется. Да и ладно бы с ровней, а то с плебеем-чужеземцем. Схлестнулись оба, да только силушки их были неравны – Испанец первым же ударом своего напаханного кулачины рогатого муженька насмерть и поверг. Скандал разразился оглушительный! И вылез наружу не без помощи его многочисленных завистников. История эта, пополняясь новыми деталями, быстро ноги отрастила. И ни расположенье судейское, ничьи поблажки Испанцу не помогли. Мне, как на усмешку, было предложено его обезглавить, а лучше – повесить. Мол, тут и победа, считай, в кармане! Я отказал. Злопамятно оно как-то выглядело бы, скверно. Ни к чему мне это. Красный плащ его вместе с топором ушли с аукциона за тмущие деньжища. Ушли, говорят, к той самой мамзели, овдовевшей из-за собственного беспутства.

Никто нашему браку с Любашей не препятствовал, равно как и ее переселению на мою родину. Уж ежели аристократы женятся на иноземках, и все у них выходит, никто не чинит помехи, то у нас и подавно – кому какое дело до такого отребья, как простые палачи?

Фрау Любава Рихтер быстро освоилась на новой земле. Приняла (а что не приняла – то ухитрилась перекроить под свой нрав) новые традиции, ознакомилась с новыми людьми и порядками, подружилась с климатом. Словом, прижилась. Приятели мои по перво́й качали головами и скептически хмыкали, оглядев Любашу со всех боков. Мол, не управиться мне с русской богатыршей, не одолеть, не урезонить, не стреножить. Да только мне и не надобно обуздывание это! Я жену привез, подругу верную для души и сердца, а не скакуна-строптивца, чтоб хлыстом его воспитывать. Шли мы с Любашей нога в ногу во Франции, на соревновании, радуясь успехам друг друга, так же и по жизни шагать вместе будем.

На равных. Душа в душу.

Ребятня наша не только мертвяков родительских пересчитывать любит, но и историю знакомства отца и матери лишний раз послушать. А вдруг какие околичности при очередном пересказе пролезут? Вымышленные иль подлинные. Тараторят на обоих языках, как гладко, так и вперемешку русские с немецкими словами. Все пятеро – смышленые, пытливые непоседы. Первенец уже к родительскому ремеслу внимание проявляет, интересуется всяко-разно. Пусть сами себе стезю выбирают, мы с Любашей ни в чем упорствовать не будем. Так и живем: в согласии, в любви и порядке. Летом дрова колем, зимой ими настоящую русскую печку топим.

Угадаете, кто печку клал?

Александр Агафонцев

Лягушонок идет в метрополию

Небо – просто демон, плюющий на нас холодным дождем… Виконт Берг с неприязнью посмотрел на свинцовые тучи, тщетно надеясь уловить хотя бы намек на просвет. Тучи выдержали благородный взгляд с презрительным спокойствием, изрыгнув в ответ настоящий ливень. Придерживая рваный плащ, он поспешил под ближайший навес, с трудом