Ночная сторона реки. Истории о призраках - Джанет Уинтерсон Страница 2

Это гениальное расширение было осуществлено путем введения близких, но не идентичных понятий Чистилища и Лимба.

Данте в «Божественной комедии» (1320) расположил Лимб в Первом круге Ада. (Limbus в переводе с латыни означает «край», «кайма», так что Лимб находится прямо за границей собственно Ада, как дома благородного сословия, расположенные слишком уж близко к запретной зоне в центре города, заполненной горящими машинами и жителями, поедающими друг друга).

Просторный, милостивый и аскетичный Лимб стал домом для тех, кто никогда не попадет на Небеса, но и никогда не испытает мук Ада.

В Лимбе обретались добродетельные язычники, а также некоторые исламские ученые. Их соседями были некрещеные люди, особенно младенцы и малолетние дети, за которыми, по-видимому, постоянно очень заботливо ухаживали.

У добродетельных евреев имелась своя часть замка и территории вокруг него, хотя к тому времени, когда Данте приступил к написанию поэмы, некоторые евреи уже вознеслись на Небеса. Переезд произошел благодаря «Сошествию во Ад» – посещению Христом Подземного мира после Его Распятия и перед Его Воскресением – миссии по спасению части его соплеменников.

И раз Христос смог пройти туда, то почему бы другие не могли выйти оттуда?

В Библии ничего не говорится о Лимбе, но полезность этой концепции долго считалась слишком значимой, чтобы от нее отказаться, и эту часть загробного мира официально отменили только в 2007 году. Дети, которые там находились, были переселены папским указом на Небеса, а вот что случилось с другими эвакуированными жителями, точно не известно. Католическая церковь всегда владела обширной недвижимостью. Полагаю, домовладелец имеет право выставить жильцов вон.

Зато Чистилище по-прежнему остается желанным пунктом назначения и предлагает столько места, сколько нужно мертвым, хотя технически Чистилище – это не место, а процесс. Это процесс очищения, который включает в себя душевные страдания, но страдания, которые могут быть смягчены, если на земле найдется достаточно отзывчивых родственников и друзей с лишними деньгами.

Души, которые попадают в Чистилище после серии неудачных событий (прямо выражаясь – грехов), могут сократить свое пребывание там благодаря (оплаченным) мессам или (крупным) пожертвованиям церкви. В это время такие души – рассматривайте их как временно утраченное имущество, ожидающее окончательного взыскания, – могут прийти, чтобы навестить своих друзей или врагов или просто слоняться поблизости с несчастным видом, как это свойственно призракам. Но они не переодетые демоны. Это ваши умершие родственники. Тьфу.

После Реформации (свисток раздался в 1517 году; для получения полной информации об игре см. в любой энциклопедии: «Мартин Лютер») в отношении к подобным призракам произошел довольно крутой поворот, причиной которого стало утверждение протестантов, что душе после смерти некуда идти, кроме как в блаженство или мучения, и что спасенные никогда не покинут Небеса и проклятые не могут покинуть Ад. Итак, любой, кто выдает себя за вашу покойную жену, – да-да, не сомневайтесь! – переодетый дьявол.

Вторая атака на практику посещения обычными призраками обычных людей началась в конце 1600-х годов, по крайней мере на Западе, когда научное мышление (эпоха Просвещения) стало ставить разум и скептицизм выше веры или традиции и отдавать предпочтение экспериментам с повторяемыми результатами. Итак, ночной визит вашей покойной жены не засчитывался как повторяемый результат и потому не мог служить доказательством существования призраков. Его уже не считали явлением злого духа из дьявольского окружения, но объясняли галлюцинацией, вызванной лихорадкой, оспой, отравлением свинцом, заплесневелым хлебом, неумеренной выпивкой или плохим ужином.

В «Рождественской песни» Чарльза Диккенса (1843) Скрудж пытается отмахнуться от призрака своего умершего делового партнера Джейкоба Марли фразой: «Может быть, вы – вовсе не вы, а непереваренный кусок говядины или лишняя капля горчицы».[1]

Но, несмотря на протестантскую теологию, научный материализм или тот очевидный факт отсутствия эмпирических доказательств того, что кто-то воскрес из мертвых, призраков все же не удалось изгнать из их неизменной прародины – нашего воображения.

Именно эту исконную обитель ужаса и великолепия имел в виду Гораций Уолпол, когда в восемнадцатом веке включил широкие массы в раскрутку совершенно нового витка призракомании.

Роман Уолпола «Замок Отранто» (1764) мгновенно обрел всеобщую популярность. На рынок с лязгом – поскольку духи часто задействовали рыцарские доспехи – вернулась вся накопленная атрибутика верований в привидения.

Дома с привидениями, средневековые замки, разрушенные монастыри и монастыри, наделенные непостижимо гнетущей атмосферой, мрачные леса, пятна крови, обреченные влюбленные, темные перекрестки, виселицы, могилы, мечи и шлемы, жуткие мощи (обратите внимание на приметы католицизма), портреты с Прошлым, чьи масляные изображения таинственным образом покидают рамы и бродят по замку, – взволнованную читающую публику ожидало все это и много чего другого.

Триумфальное возрождение средневекового призрака – новой готики – принесло с собой особую погоду: бури, дождь, туман. Собственную будоражащую нервы атмосферу: истерически-надрывную, насыщенную страхом.

Феноменов было предостаточно – хлопали двери, разбивались тарелки, рушились стоявшие доспехи. Секреты – семейные тайны и похороненные ужасы – выходили из темниц и подвалов на дневной свет. Шествие призраков возобновилось.

Термин «готика» – это отсылка к средневековой готической архитектуре Европы: монастырям, замкам, шпилям, зубчатым стенам, всем неизменным атрибутам этих историй – историй, действие которых всегда происходит в прошлом. Призраки предпочитают прошлое. То время, когда они были живы.

Новое увлечение рассказами о сверхъестественном началось в Британии, но быстро распространилось по свету. В Германии, где жанр назывался Schauerroman (роман ужасов, роман, от которого бросает в дрожь), он начал вбирать в себя элементы ранней эры машин.

Немецкий писатель Э. Т. А. Гофман был очарован автоматами, которые стирают границы между биологией и часовым механизмом и кажутся живыми. Его жуткий рассказ «Песочный человек» (1817) основан на одноименном фольклорном страшилище, которое находит детей, не желающих засыпать, и бросает им в глаза песок. История Гофмана, в которой действует Олимпия, заводная женщина с встроенными в механизм настоящими частями тела (глазами), ставит тревожащий вопрос: что реально, а что нет? Может ли искусственное создание быть живым? Эту жуткую идею Мэри Шелли гениально оформила в своем романе «Франкенштейн» (1818).

Публика не могла насытиться. Готическая проза о привидениях быстро обрела огромную популярность по обе стороны Атлантики.

В 1820 году Вашингтон Ирвинг опубликовал «Легенду о Сонной Лощине», действие которой происходило в 1790-х годах в одноименном голландском селении, славившемся множеством сверхъестественных явлений. Здесь представлены темы, характерные для американской готики, в частности подспудные настроения самой земли, ее кровавая колонизация, память о которой зримо возвращается в виде череды привидений.

Перенос истории о сверхъестественном назад во времени или в иное место – излюбленный прием готики. Натаниэля Готорна глубоко тревожила