Сердце проклятого принца - Кристин Бах Страница 10

Манеры у охотника были лучше, чем его ложь.

— Прежде чем вы начнёте есть, — сказала я, наливая ему отвар, — нам придётся договориться.

— О плате?

Вопрос прозвучал спокойно, но его пальцы уже потянулись к карману несуществующего камзола. Он привык расплачиваться прежде, чем у него успевали попросить. Возможно, золото было самым простым способом держать людей на расстоянии.

— О правилах.

— Это хуже.

— Для человека, не привыкшего им следовать, несомненно. Первое: вы не встаёте без необходимости, пока я не осмотрю раны. Второе: если в дверь постучат, вы уходите за занавеску и молчите. Третье: не трогаете мои настои без спроса. Некоторые из них полезны только в количестве трёх капель, после четвёртой вам станет плохо, а после десятой мне придётся снова спасать вашу жизнь.

Рейнар поднёс кружку к губам, принюхался и отпил.

— А четвёртое?

— Не приказываете в моём доме.

— Я дал вам один совет.

— Таким тоном обычно объявляют приговор.

Он посмотрел на меня поверх кружки. В его глазах мелькнуло веселье, которого он не позволил губам.

— Хорошо. Тогда у меня тоже будет правило.

— Вы здесь больной, а не жилец.

— Пока я под вашей крышей, дверь должна оставаться запертой. Даже днём. Если ждёте кого-то, сначала смотрите в окно.

Я хотела возразить, но вспомнила следы двух лошадей на дороге. Это требование было разумным, хотя исходило от человека, благодаря которому дверь и следовало запирать.

— Согласна, — произнесла я. — При одном условии: вы не будете хвататься за топор всякий раз, когда придёт соседка с корзиной яиц.

— Я умею отличить соседку от вооружённого мужчины.

— В горячке вы принимали меня то за загонщика, то за какого-то Томаса.

Его рука застыла на полпути к кружке.

— Что именно я говорил?

Голос изменился едва заметно, однако исчезла вся ленивая насмешка. Теперь за столом сидел не выздоравливающий мужчина, а тот, кто проснулся вчера и первым делом пересчитал возможных свидетелей.

— Обрывки. О подпруге, овраге, людях в сером. И о том, что ребёнка нужно увести.

Последние слова заставили его нахмуриться.

— Какого ребёнка?

— Этого вы не сообщили. Судя по вашему удивлению, сейчас тоже не сообщите.

Рейнар отвёл глаза к окну. Несколько мгновений он молчал, медленно вращая кружку между ладонями. На правой руке у основания пальцев белели старые мозоли. Такие оставляли не охотничий нож и не топор, а рукоять меча.

— Иногда человеку снится то, что он хотел бы забыть, — сказал он наконец.

— А иногда он забывает то, что другим полезно знать.

— Не в этот раз.

Я не стала настаивать. Маменька говорила, что закрытую дверь можно выбить, но после этого в комнате тебя никто не обрадуется. Лучше дождаться, когда хозяин сам повернёт ключ. Пока неизвестно было даже то, считал ли Рейнар себя хозяином собственной тайны. Я поставила перед ним миску с кашей. Он посмотрел на неё с подозрением.

— Это еда или ещё одно лекарство?

— Сегодня еда. Вчера была бы лекарством, потому что вы не могли проглотить ничего другого.

— Она всегда такая серая?

— Только для неблагодарных больных.

— Тогда боюсь представить, чем вы кормите благодарных.

— Они получают мёд.

Я придвинула горшочек к себе. Рейнар перевёл взгляд с него на меня, затем со вздохом положил ладонь на грудь.

— Вы спасли мне жизнь, Элиза Мур. Промыли раны, зашили спину, сторожили три ночи и не выдали людям, которые могли желать мне зла. Моя признательность не знает границ.

— Годится.

Я подвинула ему мёд.

— Так просто?

— Нет. За простое «спасибо» получили бы ещё и яблоко.

Он рассмеялся. Смех тут же оборвался: Рейнар поморщился и прижал руку к боку. Я хотела напомнить, что веселье тоже следует принимать малыми порциями, но промолчала. В доме давно не звучал мужской смех. Маменька любила смеяться громко, запрокидывая голову, и уверяла, что от этого зимой лучше горит огонь.

Глупость, конечно. Но пламя в печи в то утро и правда казалось ярче.

После завтрака я сняла повязку. Края ран выглядели чистыми, краснота почти не расползалась, жар не вернулся. Заживление шло удивительно быстро. Человек, потерявший столько крови, должен был ещё неделю лежать, жалуясь на слабость, а Рейнар уже спорил, требовал одежду и пытался ходить.

— Вам прежде наносили подобные раны? — спросила я, промывая верхнюю борозду.

Он сидел ко мне спиной, упираясь ладонями в край лавки. Под моими пальцами напряглись мышцы.

— Медведь впервые.

— Я спрашивала не о медведе.

— Тогда зачем упомянули раны?

— Потому что вы поправляетесь слишком быстро.

— Вы жалуетесь?

— Пытаюсь понять.

— Возможно, у вас лёгкая рука.

— Возможно, вы снова лжёте.

Он повернул голову. С такого расстояния я увидела тонкий шрам у виска, почти скрытый волосами, и усталость в уголках глаз. Рейнар был старше меня — насколько, определить я не могла, — но порой в его лице появлялось выражение человека, прожившего гораздо больше отведённых лет.

— Одно другому не мешает, — заметил он.

Ответ был наглый, однако честнее многих прежних. Я закрепила свежую повязку и велела надеть рубашку.

До полудня мы существовали мирно. Я перебрала яблоки, отложив побитые для повидла, натёрла на тёрке корень хрена и развесила под навесом связки шалфея. Рейнар читал один из лечебников маменьки, сидя у окна. Книгу он держал бережно, не загибал страницы и несколько раз возвращался к описанию лихорадок.

— Здесь ошибка, — сказал он наконец.

— Где?

Он указал на строку, советовавшую пускать кровь при сильном жаре.

— Если человек и без того ослаблен, это его добьёт.

— Поэтому маменька перечеркнула совет.

Возле абзаца действительно тянулась выцветшая чернильная линия, а на полях стояло: «Не делать. Проверено на старом Беннете — едва выжил».

Рейнар прочитал приписку и приподнял бровь.

— Ваша маменька была решительной женщиной.

— Она называла это опытом. Старый Беннет называл покушением.

— И всё же продолжал приходить?

— До самой смерти. Но кровь после того случая пускать не позволял даже свиньям.

Рейнар провёл пальцем по строчкам. Его руки были не руками учёного, однако читал он быстро и вдумчиво. Иногда взгляд задерживался на латинских названиях, и тогда губы едва заметно шевелились. Простой охотник, способный ругаться на трёх языках и читать медицинскую латынь, становился всё менее простым.

— Где вы учились? — спросила я.

— В разных местах.

— Очень содержательно.

— А вы?

Я взяла с подоконника следующую связку трав.

— Маменька научила меня буквам. Потом у нас появились книги.

— Появились?

— Люди иногда расплачиваются тем, что имеют. Учитель из Уиткомба отдал старую грамматику, когда я вылечила его жене ожог. Отец Финна принёс счётную книгу. Лечебники покупала маменька. Некоторые стоили столько, что после них мы месяц ели