Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин Страница 13

Недавно весь лагерь обрядили в старые, пропахшие пылью, плесенью и нафталином мадьярские шинели времен первой мировой войны со следами пуль и осколков и ночами спать стало теплее: полу подстелил под бок, полой укрылся. Николай сильно похудел, все на нем болталось как на огородном пугале. Но молодость и спортивная закалка пока хранили в теле остатки недавней легкости, выносливости и силы. Да и роду он был старинного, казацкого, прадеды его были как со стороны матери, так и со стороны отца запорожскими козаками, славной козацкой вольницей, предпочитающей мирной хуторской жизни среди роскошной украинской природы тютюн да люльку, острую саблю да доброго коня. Еще и доныне кобзари поют под звуки бандуры об их молодечествах и славной козацком удали, слава о подвигах предков не умирает в веках. Измельчал, правда, род козацкий, не тот стал козак, а все оттого, что позабыл веру христианскую, обычаи дедовские и традиции Запорожской сечи.

И вот сейчас, поддуваемый в спину напористым и тугим ветром, он словно не шел по занесенной снегом дороге, перешагивая через зменные изгибы позёмки, а словно парил над землей, готовый вот-вот взлететь и рассыпаться перезревшим одуванчиком. Он всматривался до рези в глазах в пустоту широкой улицы, где когда-то катался на велосипеде, узнавал знакомые дома. Вон на том углу кинотеатр "Орленок", где они с Мариной совсем недавно смотрели "Волгу-Волгу", напротив кинотеатра его родная школа, где он проучился десять лет, где прошли его детство, отрочество и началась юность. Вон там, где-то в морозной дымке его родная хата с молодым яворенком у клуни, на которой было гнездо лелеки, и ему даже показалось, что он увидел столбик дыма над ее высоким дымарем. Сердце у него ёкнуло и больно сжалось.

Около самого большого магазина в городе – главунивермага остановилась немецкая легковая машина, из нее вышел высокий офицер в шинели с меховым воротником и протянул обе руки выходящей из машины богато одетой женщине. И что-то очень знакомое показалось николаю в этой даме или девушке. такая же грациозно стройная как Марина, шагнула навстречу офицеру такой же легкой походкой и так же, выйдя из машины, шаловливо подпрыгнула, взмахнув руками, как когда-то Марина выпрыгивала из плоскодонки, когда они плавали вдвоем с ней на протоке и рвали водяные лилии. Ему хотелось смотреть и смотреть даже издали на эту женщину, напомнившую ему его Марину, но они повернули налево, в переулок, ведущий к железнодорожной станции и видение исчезло.

Короткий глухой переулок с закрытыми ставнями окнами убогих кособоких хат вывел на железнодорожный тупик, где по ту сторону путей тянулся длинный полуразрушенный пакгауз с провалившейся крышей и обрывалась станционная платформа. На против пакгауза стоял готовый к разгрузке длинный железный пульман с углем. Двери пульмана были распахнуты и к ним вплотную была уже подогнана немецкая машина с длинным кузовом и откинутым задним бортом. В кузове машины лежали пять больших похожих на шахтерские совковые лопат с короткими держаками.

Один из немцев и Феофилакт заглянули в вагон. Уголь был мелкий, одна пыль. Немец цвыркнул сквозь зубы, приказал:

– Я, арбайтен! Лос! Лос!

Феофилакт как старший по команде распорядился.

– А уголь-то, паря, дрянь, пыль. То вот чо: разбейтесь на три группы, пять человек выгружают, десять отдыхают, через полчаса смена. Айдате, шуруйте. Всем в вагоне делать все равно нечего. Лады? Трое кидают от дверей в машину, а двое подкидывают эту пылюгу из углов к дверям. Айдате, первая пятерка – в вагон. Бери больше, кидай дальше, как зэки говорят. Этому делу мы обучены.

И хлопнул каждого залезающего в вагон своей могучей, похожей на лопату ладонью.

Один немец, мешковатый и сутулый взял с собой пять человек и побрел с ними собирать дрова, а их на пустыре тупика было полным-полно; старые потрескавшиеся и изкованные шпалы, пропитанные смолой и мазутом, сплющенные ящики, обломки досок, ломаные рамы окон пассажирских вагонов и прочая деревянная рухлядь. И через десять минут недалеко от пульмана на пустыре ярко и весело запылал большой костер. Обломки шпал и рам горели жарко, постреливая огненными искрами. Все расселись вокруг костра, кто на рельсы, кто прямо на земле и протянули к огню посиневшие руки, немцы задымили своими вонючими сигаретами из морской травы, пропитанной никотином. Сообразили и ребята цигарку на десятерых, жадно затягивались по два-три раза и передавали соседу. Зашелестел тихий медленный разговор

– Скики живу на билому свити а ще не бачив такой ранньои зимы. Щоб у листопади сниг – такого ще не було.

– А сколько ж ты живешь?

– Вже двадцать рокив.

– Долго живешь. Помирать пора.

– Хай тоби короста на язык. У листопади у нас ще тильки-тильки листячко починае опадаты, а туточки – на тоби – сниг.

– А у нас уже зима лютует, мороз под сорок.

– Это где ж у вас?

– В Сибири-матушке.

– То ж Сибир…

А из вагона валило черное облако, в которм едва можно было различить мелькание лопат.

– Майн гот, майн гот! Реген гевиттер!

Сказав это, один из немцев поднялся, буркнул что-то своему товарищу, зашел за вагон со стороны площадки, открыл ударом приклада два боковых люка. Подул сильный сквозняк и облако черной пыли в дверях вагона на глазах растаяло.

– Я, гут.

И опять умостился поближе к огню.

А тихий говорок продолжался.

– Говорят здорово дали прикурить немчуре под столицей, разгромили в пух и прах.

– Теперь братва пойдет их лупить, жаль, что нас там нету, я бы теперь воевал как зверь.

– Не повезло нам.

– Может и нас наши освободят?

– К той поре мы все издохнем.

Солдаты молчали, прислушивались, доставали сигареты, вновь закуривали. Оба были далеко не солдатского возраста, а скорее пенсионного и верно, ломило старые кости от ядреного русского мороза, и они не отходили от костра, изредка посматривая на вагон и подходящие и отходящие от него грузовики. Пятерки менялись одна за другой, и работа кипела. Особенно усердно работал с каким-то даже упоением старшой команды Феофилакт, словно хотел наработаться за этот день на всю оставшуюся жизнь. Лопата его всегда была набрана с горой и кидал он в самый дальний угол машины, под самую кабину. A после каждой брошенной лопаты ухал.

– Уф!

Силища по-видимому была в нем медвежья. Когда на смену ему приходил щупленький малосильный паренек, он хлопал его своей широкой ладонью по плечу и говорил.

– Ты, паря, посиди еще у огонька, покури, а я поработаю за тебя. Уф!

Ребята выпрыгивали из вагона словно шахтеры из забоя, черные как черти, только одни зубы блестят.