Сердце проклятого принца - Кристин Бах Страница 18

— Что упало?

— Чаша.

— Почему?

— Потому что я её задела.

Он осмотрел пол, стол и меня, словно подозревал присутствие ещё одной опасности.

— Вы вскрикнули.

— Не вскрикнула. Ответила.

— Очень громко.

— Вы были во дворе.

Я старалась смотреть ему в лицо. Это оказалось трудно: взгляд сам опускался к ключицам, к тёмным волоскам на груди, к старому круглому шраму под ребром. Пришлось отвернуться и заняться банкой с бессмертником.

— Вам нельзя колоть дрова, — сказала я, радуясь найденному поводу для недовольства. — Ещё утром шов кровил.

— Уже не кровит.

— Откуда вы знаете?

— Повязка чистая.

— Я должна проверить.

Слова вырвались слишком быстро. За спиной повисла короткая тишина.

— Конечно, — отозвался Рейнар.

Теперь в его голосе звучало веселье. Я повернулась и увидела, что он смотрит прямо на меня. Не самодовольно и не насмешливо — скорее с внезапным мужским интересом, которого прежде не позволял себе показывать.

Щёки запылали ещё сильнее.

— Наденьте рубашку, — потребовала я.

— Чтобы вы её снова сняли?

— Чтобы приличные люди не приняли вас за лесного дикаря.

— Здесь нет приличных людей. Только вы и я.

— Я как раз отношусь к приличным.

— Тогда мне придётся поверить вам на слово.

Рейнар положил топор у двери и подошёл к рубашке, оставленной на изгороди. Я не пошла следом и не посмотрела в окно. По крайней мере, старалась не смотреть.

С этого часа всё стало сложнее.

При перевязке я слишком хорошо ощущала тепло его кожи. Пальцы, ещё вчера уверенные, теперь путались в полотне. Когда Рейнар поворачивался, я отступала раньше, чем требовалось. Если наши руки сталкивались над столом, сердце делало нелепый скачок, а потом долго не желало успокаиваться.

Сам он не помогал. Раньше его взгляд был внимательным лишь из подозрительности. Теперь в нём временами появлялась тихая насмешка. Рейнар не говорил ничего прямого, не пытался дотронуться, но словно заметил моё смущение и терпеливо ждал, когда я сама выдам его причину.

Я твёрдо решила не доставлять ему такого удовольствия.

За ужином он попросил соль, и я передала её так осторожно, будто между нами лежала горящая головня. Рейнар принял солонку, коснувшись самого края.

— Благодарю, — произнёс он совершенно невинно.

— Не за что.

— Вы сегодня необычайно молчаливы.

— Устала.

— От корней?

— От больных, которые не выполняют указаний.

— Я больше не болен.

— Это решаю я.

— Значит, всё же хотите сохранить надо мной власть.

Я подняла глаза. Он улыбался. Не широко — лишь уголком губ, но этого хватило, чтобы в груди стало тесно.

— Завтра осмотрю раны, — сказала я. — Если всё зажило, можете уходить.

Улыбка исчезла. Я сама не ожидала, что произнесу это так резко. Ещё меньше ожидала боли, появившейся сразу после собственных слов. Рейнар отложил ложку. Несколько мгновений смотрел на меня, потом перевёл взгляд на окно.

— Могу, — согласился он. — Но не уйду, пока не выясню, кто приходил ночью.

— Вы не обязаны меня защищать.

— Речь не только о вас.

Ответ задел сильнее, чем должен был. Разумеется, он говорил правду. Ночной человек мог искать именно его. Моё спасение, дом, посетители — всё оказалось случайной частью чужой опасности. Почему же я надеялась услышать другое?

— Тем лучше, — холодно произнесла я. — Значит, каждый занимается своим делом.

Мы доели молча.

В ту ночь мне долго не спалось. Я лежала, натянув одеяло до подбородка, и сердилась то на Рейнара, то на себя. Он ничего не обещал. Я сама впустила его, сама лечила, сама позволила остаться. Его интересовал неизвестный след, а не моё одиночество. И всё же воспоминание о том, как он стоял передо мной без рубашки, не желало становиться менее ярким.

Тело помнило то, что разум считал глупостью.

Маменька рассказывала о женском желании без стыда, но и без лишней поэзии. Она говорила, что влечение похоже на голод: естественно, иногда приятно и совершенно не доказывает, что найденная еда полезна. Красивый мужчина способен оказаться дурным мужем. Сильные руки могут построить дом, а могут запереть в нём женщину. Следовало смотреть не на плечи, а на поступки.

У Рейнара имелись и те и другие, что только усложняло задачу.

Он лгал, приказывал и считал себя вправе решать, когда мне покидать собственный дом. Но он же укрепил окна, нёс воду, выслушал историю Лиззи без презрения и ночью встал между мной и тёмным лесом.

Я повернулась на другой бок и закрыла глаза. До утра ничего не решила. Следующие два дня прошли в работе. Рейнар больше не делал вид, что остаётся больным. Следы когтей стянулись светло-розовыми полосами, швы я сняла, жар не возвращался. Он чинил навес, перекладывал расшатавшиеся камни у очага, вытащил из колодца цепь и очистил её от ржавчины. Где научился всему этому человек с золотом в кошеле, выяснить не удалось.

— В разных местах? — спросила я заранее, когда он починил треснувшую рукоять лопаты.

— Вы быстро учитесь.

— Приходится. Мой собеседник слишком предсказуем.

— А хозяйка слишком любопытна.

— Любопытство спасло вам жизнь. Если бы я не захотела узнать, кто царапает дверь, вы остались бы на пороге.

— Тогда я должен быть ему благодарен.

— Любопытству?

— Тому, кто научил вас открывать дверь.

Он сказал это спокойно и вернулся к работе. Я отвернулась к грядкам, потому что снова не знала, как ответить. Иногда его слова походили на заигрывание, привычное и лёгкое. Иногда за ними слышалось нечто более серьёзное, чему я боялась дать название.

Вечерами мы читали у огня. Я штопала бельё, Рейнар листал книги маменьки. Он предпочитал историю и устройство человеческого тела, но однажды взял сборник сказаний о феях. Прочитал несколько страниц, помрачнел и захлопнул книгу так резко, что Рыжка подняла голову.

— Не понравилось? — спросила я.

— Люди слишком охотно придумывают существам причины для жестокости.

— В этой сказке фея наказала гордеца.

— Наказание длилось дольше проступка.

— Возможно, он не раскаялся.

Рейнар провёл ладонью по обложке.

— Возможно, некоторые ошибки нельзя исправить раскаянием.

— Тогда зачем раскаиваться?

— Чтобы хотя бы перестать быть человеком, который их совершил.

Он положил книгу на стол и ушёл проверить дверь. Я смотрела ему вслед, чувствуя, что случайно коснулась одной из его скрытых ран — той, которую нельзя было промыть отваром или стянуть нитью.

Расспрашивать я не стала.

На третий день нам пришлось ехать в Уиткомб. Соль подходила к концу, для ламп требовалось масло, а кузнец должен был починить железный обруч на большой кадке. Кроме того, я хотела поговорить с госпожой Элмер о Лиззи и узнать, не возвращались ли чужие всадники.

Рейнар