Не нищая жена - Денни Смит Страница 2

Но ответа не было. Только цокот копыт, скрип колёс и стук её сердца — тихий, болезненный, как стук капель в разрушенном доме.

За окном мелькнул знакомый поворот. Потом — очертания разваливающегося дома. Левое крыло было с обвалившейся крышей и заколоченными провалами окон. Эмили знала, что изнутри его покрывают черные следы плесени. У отца вечно не доставало средств, чтоб привести его в порядок.

Правое — было сносно, хотя и там гуляли сквозняки. Две-три комнаты содержались в более-менее приемлемом виде, чтобы жить, но уж точно не годились к приему гостей. Здесь же располагалась кухня, да маленькая столовая.

Карета остановилась.

Дверь открылась. Холодный воздух ударил в лицо.

— Вот и приехали, мисс, — сказал возница, помогая спуститься, но не глядя на неё. — Мистер Эттвуд сказал, чтоб я сразу возвращался обратно. Оставшиеся две кареты в пути. В первой — ваши вещи. Во второй — его милость лорд Крэмби.

Эмили горько усмехнулась. «Его милость…» Такое обращение к её отцу было насмешкой над самой титулованностью. Вечно нетрезвый, с дрожащими руками, с оплывшим лицом и фигурой, он меньше всего подходил на роль маркиза.

Она кивнула вознице. Он захлопнул дверцу, сел на козлы и хлестнул лошадей. Те рванули вперёд, оставив её одну посреди разбитой дороги.

Несмотря на холодный ветер, она не сразу вошла. Стояла, глядя на дом. На крышу, просевшую под тяжестью лет. На окна, заколоченные досками. На ворота, распахнутые, будто приглашая внутрь не гостей, а крыс и бродяг.

И сама чувствовала себя такой вот бродягой. Она достала из рукава платок, развернула его и чуть промокнула глаза.

Затем сделала шаг, потом ещё один, молча принимая свою новую судьбу.

Глава 1: Падение. (2)

Она вошла в особняк и оказалась в холле. В правую и левую стороны расходились темные коридоры, в которых гуляли сквозняки, шелестя обрывками обоев, словно призраки прошлого. По центру широкая лестница уходила на второй этаж, её перила были покрыты трещинами, как старое дерево под натиском времени.

В воздухе витали ароматы сырости, пыли и тот особый запах, который появляется, когда в помещениях долго не жили — смесь гнили, забвения и застоявшегося воздуха. Запах смерти, но не физической, а моральной.

На мгновение ей стало страшно. Когда в мрачном, покинутом всеми особняке никого больше нет, а в каминной трубе завывает ветер, поневоле подумаешь о призраках. О призраке матери, которая здесь улыбалась, пока болезнь не скрутила её. О призраке отца, который когда-то был маркизом, а теперь стал лишь тенью человека. О собственном призраке — девушки, что вернулась домой растоптанной и без будущего.

Несколько лет назад это место не навевало жути. В те времена дом был полон прислуги, везде ярко горели свечи, а крыша не проваливалась от тяжести снега. С кухни доносились ароматы выпечки, а из розария — запахи сотни роз, за которыми так любила ухаживать леди Крэмби. Эмили помнила, как мать в белом платье с зонтиком ходила между кустами, срезала ослепительно белые, пышные розы, которые так красиво контрастировали с ее черными волосами, на свету отливающими синевой.

После смерти ее матери, маркиз как будто почувствовал свободу и пустился во все тяжкие. Именно тогда и начались неуемные траты, скачки, азартные игры, а в довершение всего — пьянство. Он продавал картины, антикварную мебель, серебро. Потом — заложил землю и особняк. А потом — и свою душу.

Эмили встала посреди холла, рассматривая такую родную и одновременно чуждую обстановку. Пол был покрыт трещинами, как старое стекло. На стене когда-то висел портрет ее деда — строгий, с гордым взглядом, в парадном фраке времен Наполеоновских войн. Картина была давным-давно заложена в ломбарде. А о том, что она все-таки висела здесь когда-то, напоминали темные прямоугольники на выцветших на солнце обоях, да едва заметный ржавый гвоздь, торчавший из стены.

Таких участков было довольно много. Эмили помнила, что перед отъездом в Лондон не все они пустовали, но по-видимому маркиз продал или заложил все, что еще было в доме ценного, ради безумной поездки в столицу. Он был одержим идеей выдать ее замуж и поправить свои финансовые дела, а вместо этого завел сомнительные знакомства и кормил сброд из своего кармана.

Девушка тяжело вздохнула, вновь подумав о своем, крайне неудачном замужестве. Сейчас она еще острее почувствовала свое одиночество. Но, даже будь поместье полно людей, она бы все равно ощущала себя покинутой.

Потому что единственного человека, который был ей нужен, она выкинула из своей жизни.

Эмили повернула направо. Несколько шагов по темному коридору, и она оказалась в гостиной. В углу пылилось старое пианино, на котором в свое время она училась играть — не потому что хотела, а потому что так было принято. Но ни игра, ни пение никогда не манили ее.

Она ненавидела быть в центре внимания: когда все на тебя смотрят, притворно восхищаясь фальшивыми аккордами или дрожащим голосом. А ещё хуже было чувствовать себя невидимкой — стоять у фортепиано и петь, пока кто-то на другом конце зала рассказывает уморительную историю, и весь зал взрывается смехом, даже не оборачиваясь в её сторону.

Не желая оказаться ни в первой ситуации, ни тем более во второй, девушка проявляла поразительно мало рвения на музыкальных уроках. И никогда не жалела о том.

Сейчас пианино было расстроено. Клавиши просели, лак потрескался, а деревянный корпус покрылся пятнами сырости. Должно быть, со временем оно пришло в такую негодность, что даже отец не нашёл ему покупателя. В противном случае давно бы продал — за бутылку бренди или в оплату очередного долга в карты.

Эмили сдвинула крышку, прошлась по иссушенным клавишам рукой и вздрогнула, когда тишину разорвал аккорд. В пустом доме звук был слишком громок и казался чужеродным. Она вздрогнула и снова подумала о призраках.

Ветер рванул в трубу, вытягивая из камина протяжный, жалобный вой. Эмили нервно поежилась

Она подошла к грязному, в разводах окну и выглянула в сад. Там медленно умирал розарий. Часть кустов давно засохли, их ветви торчали, как костлявые пальцы. Остальные сплелись в дикий клубок, задушив друг друга. Она вспомнила его былое величие и удрученно вздохнула. Было жаль трудов матери, вложившей душу в эти цветы.

Неподалеку стоял небольшой фонтан. Постамент был испещрен сетью мелких трещинок, а чаша забита листьями, мхом и мусором.

— Раньше здесь пели соловьи. А теперь только ворона каркает, — прошептала Эмили, рассматривая огромную черную птицу, примостившуюся на скамье