Анастасия Дробина - Барыня уходит в табор Страница 22

Илья отстранил ее во второй раз – уже жестко, с силой. Поднявшись, огляделся в поисках одежды.

Лиза не мешала ему. Сидела на развороченной постели, обняв руками колени, следила за каждым его движением расширившимися глазами. Только когда Илья, одевшись, встал у двери, она поднялась. И не обняла даже – упала на грудь, намертво обхватив обеими руками:

– Ты ведь придешь? Еще придешь? Илья! Поклянись!

– Клянусь, – сказал он, точно зная: не придет никогда. Но Лиза поверила, улыбнулась сквозь слезы. И, отперев дверь, требовательно крикнула в пустой, гулкий коридор:

– Катька!

Подумать о разговоре с Катериной Илья еще не успел и, когда та вошла в комнату барыни, не смел поднять глаз. Но Катька, уже умытая, одетая в серое платье и белый фартучек горничной, лишь мельком скользнула по нему взглядом. Как ни в чем не бывало сложила руки на животе и смиренно спросила:

– Что изволите приказать?

– Проводи, – сухо велела Лиза.

Катька кивнула и юркнула за дверь. Илья вышел следом.

– Ну, кобе-е-ль… – задумчиво протянула Катька, стоя перед Ильей на пустой, еще темной улице. – Ну, ко-от мартовский… Ох, и дура же я набитая! Знамо дело, зачем тебе на пятаки размениваться, коли «радужная» сама в руки падает!

Илья молчал. Что было говорить?

– Ладно, бог с тобой, – Катерина вдруг прыснула. – Коль уж так вышло – знать, судьба. Мне-то что… Я мужиками не обиженная, у меня таких, как ты, сотня была… И, дай бог, столько же будет. А вот Лизавету Матвеевну, голубушку мою, впрямь жалко. Ты, Илюха, не теряйся, заходи в гости. Я все улажу, комар носа не подточит. Всем скажу, что ко мне цыган бегает, с меня спросу мало… Приходи!

– Идите вы к черту! – зло сказал Илья. Повернулся и, слыша, как за спиной звонко, на весь переулок хохочет бессовестная Катька, зашагал к набережной.

Когда он вошел в домик Макарьевны на Живодерке, уже начинало светать. Всю дорогу Илья думал, что соврать Варьке, но в голову, как назло, не лезло ничего путного. К счастью, в доме все спали: даже Макарьевна, встающая и зимой, и летом с третьими петухами, еще выводила носом заливистые трели в своей горнице. Илья сбросил в сенях сапоги, осторожно ступая по скрипучим половицам, прокрался в комнату. Застыв на пороге, огляделся, соображая: то ли ложиться рядом с Кузьмой, то ли, чтобы не будить мальчишку, пристроиться на печи, но с нар вдруг поднялись сразу две лохматые головы:

– Илюха…

– Смоляко…

– Ты-то что здесь делаешь? – зашипел Илья, разглядев рядом с Кузьмой Митро. – Дома не спится?

Неожиданно кто-то зашевелился в дальнем углу, и Илья невольно отпрыгнул. С пола смотрел, зевая, Петька Конаков. Рядом приподнялся на локте его брат. С полатей, из-под ситцевой занавески, свесились головы Ефима и Гришки Дмитриевых.

– Ну как? – спросили все хором.

– Да какого лешего?!. – взвился Илья. – Вы чего здесь? Другого места не нашли?!

– Да мы… здесь… того… вот… У твоей Варьки сидели! – Кузьма состроил невинную рожицу. – В карты бились до ночи, потом Варька спать пошла, а мы решили уж не расходиться… Ну как?

– Спи! – коротко приказал Илья.

Митро внимательно взглянул на него. Кивнул на прикрытую дверь в кухню.

– Вино осталось. Поди выпей.

На кухонном столе в самом деле стояла початая бутылка мадеры, и Илья только сейчас понял, чего ему хотелось с самого мига пробуждения. Он приник к горлышку бутылки. И глотал крепкую, обжигающую рот жидкость до тех пор, пока не поперхнулся и струйка мадеры не пролилась на рубаху. Затем он стянул кожух, бросил его на пол, растянулся сверху сам. И заснул в ту же минуту – словно умер.

Медный тульский самовар вскипел и, одышливо пыхтя, выпустил из-под крышки струю пара. Катерина, напевая, подставила под начищенный носик чашку. Наполнив, установила чашку на подносе с сахаром, медом и кренделями, умело, не пролив ни капли, увернулась от щипка Мирона-дворника и под его гоготанье пошла с подносом по галерее в комнату барыни.

– Лизавета Матвевна! Я это, Катька… Дозволите?

– Входи…

Катька толкнула дверь, вошла, огляделась.

– Чайку испить изволите? Лизавета Матвевна! Вы где?

Катька поставила поднос на стол, пошла к кровати.

– Ну? Говорила я вам?

Лизавета Матвеевна лежала, закутавшись в одеяло, крепко обняв подушку. Улыбалась. Из-под опущенных ресниц бежали слезы.

– А ревете-то чего? – удивилась Катерина, садясь рядом. – Он, аспид, что, обидел вас чем? Так вы скажите, барыня! Я на Живодерку живо сгоняю и все патлы ему повыдергаю!

– Ох, Катька… ох, молчи… – простонала Лизавета Матвеевна. – Господи, грех мой, до второго пришествия не замолить… Но хорошо-то как, Катька… Боже всемилостивый… Я ведь знать не знала, что такое на свете бывает! Год мужней женой прожила – и не знала! Ведь чуть не умерла от этого разбойника… Право слово, чуть не умерла…

– Умереть не умерла, а время чудно провела! – хмыкнула Катька. – Говорила я вам, что Илюха по вас сохнет? Говорила, что только помани – и примчится сломя голову? Говорила, что никто не узнает, что все в лучшем виде устрою? Да я ему только слово про вас шепнула – сейчас загорелся! Чуть средь бела дня к вам не помчался… жить, кричит, без них не желаю… Я на нем, как Трезорка на штанах, висела, умоляла вас не погубить!

– Ох, Катька… Ох, пропала душа моя… Гореть мне, гореть до Страшного суда…

– Ничего, бог простит, – весело сказала Катька. – С богом-то договоримся, а вот первая задача – чтоб благоверный ваш не пронюхал чего. Вот погодите, уедет Иван Архипыч к зиме на соляные копи – вот тогда душа в рай и понесется. А сейчас чайку испить извольте. Я нарочно для вас смородинный лист заварила. Оч-ч-чень пользительно после забав амурских, уж вы мне поверьте!

Глава 4

Первый снег так и не растаял. Москва долго ждала привычных ноябрьских оттепелей с запруженными талым снегом и грязью мостовыми, но зима оказалась ранней и дружной. Мороз крепчал день ото дня, с сизого неба валил снег, сугробы вдоль тротуаров росли и уже изрядно беспокоили городские власти: по утрам оказывалось, что даже центральные улицы завалены до самых окон. Извозчики давно сменили пролетки на сани, в Сокольниках залили ледяные горы, с которых с визгом и уханьем летала московская молодежь. По вечерам за город, к «Яру», мчались бешеные ечкинские тройки с горланящими купцами. В «Стрельне» тогда блистал тенор Коля Шишкин с новомодным романсом «Не шути, не смейся». В ресторане Осетрова сводили посетителей с ума Настя Васильева и Зина Хрустальная. По Москве всерьез шли разговоры о том, что молодой граф Воронин собирается-таки жениться на хоровой цыганке Зине. Цыгане, слыша это, пожимали плечами: собираться, мол, всю жизнь можно… Сама Зина загадочно молчала.