Анастасия Дробина - Барыня уходит в табор Страница 28
Анастасия Дробина - Барыня уходит в табор читать онлайн бесплатно
Наконец Воронин-младший встал из-за стола.
– Ну что же, други-цыгане, пора и честь знать. Спасибо вам всем, спасибо, Яков Васильич. И в другой раз непременно за вами пошлем. Рара́, я позволю себе настаивать…
Старый граф недовольно взглянул на сына, что-то резко сказал по-французски. Тот ответил негромкой холодной фразой. Марья Васильевна тревожно наблюдала за ними. Цыгане подошли, встали рядом.
– Что же, Аполлон Георгиевич… – дрогнувшим голосом сказала Марья Васильевна. – Прощаться нам надо. Утро уж.
– Машенька, нет… Нет, Машенька! – граф всплеснул сухими руками, его сморщенное личико стало несчастным. – Но… как же так… Все? Уже все?
– Светает скоро, душа моя, – отворачиваясь, тихо повторила Марья Васильевна. – Уж вы-то помнить должны – на рассвете песни стынут.
– Но ты даже не спела мне, Маша! Яшка, не смей уводить своих! – вдруг решительно потребовал Аполлон Георгиевич. Голубые глаза его гневно блеснули. – Пока еще я этому дому хозяин!
– Рара́-а… – скучным голосом протянул молодой Воронин.
– Молчать! – по-военному гаркнул старый граф. Тут же поперхнулся, закашлялся, и Марье Васильевне пришлось осторожно постучать его по спине. Едва отдышавшись, он запросил снова: – Еще одну! Последнюю, отъезжую – как раньше. Спой, Машенька, «Долю мою». Помню, лучше тебя никто ее не пел!
– И сейчас никто не споет, – с неожиданной гордостью улыбнулась Марья Васильевна. Но тут же снова забеспокоилась: – Да она же грустная, Аполлон Георгиевич!
– А с чего мне веселиться? Я ведь тебя не увижу больше.
– Апол…
– Молчи, Машенька. Я знаю. Пой.
Яков Васильевич подошел к сестре, вопросительно взял короткий аккорд на гитаре. Марья Васильевна медленно кивнула ему. Ее лицо казалось спокойным. На черных, чуть тронутых сединой волосах дрожали отблески свечей.
Доля моя горемычная,Прошли мои дни – дни отрадные.На свет глядеть мне не хочется,И, как змей, тоска мое сердце сосет…
Низкий, густой голос плыл по комнате. На миг Илье показалось, что откуда-то запахло сыростью и полынью. Так пели в таборе. Такими же тяжелыми гортанными голосами выводили «долевые» песни цыганки у вечерних костров. Так пела его мать. Илья был почему-то уверен, что она пела именно так, хоть никогда не видел ее. И хотя та, что пела песню сейчас, никогда не входила под полог кочевого шатра, Илья вздрагивал от каждого перелива ее голоса, от каждой горестной ноты.
Скажите вы мне, люди добрые,Научите меня, бесталанную,Куда бежать одинокой мне,Где искать мне его, ненаглядного?
Яков Васильевич прибавил дрожи гитарным струнам. Коротко взглянул на Митро, и уже две гитары зашлись стонущими переборами. От взлетевшего к потолку голоса зазвенели стекла. Широко открытые глаза Марьи Васильевны блестели от слез, руки, стиснутые на коленях, побелели в суставах.
Кого теперь я буду ждатьВ эту темную ночь под заветным окном?О, где же ты, друг желанный мой?Отчего не придешь ты в последний раз?Отчего не придешь… ты… в последний…
Гитары вдруг смолкли. Оборвался, как отрезанный, низкий, пахнущий полынью голос. Марья Васильевна беззвучно заплакала, обняв склонившуюся на ее колени седую голову графа Аполлона Георгиевича Воронина. Цыгане молча сгрудились возле них. Молодой Воронин стоял, отвернувшись к стене. В уголке дивана тихо всхлипывала Настя, и князь Сбежнев, шепотом утешая ее, никак не мог вытащить дрожащими пальцами носовой платок.
Уезжали под утро. На улице было холодно, небо над куполом строящегося храма Христа Спасителя уже серело, две последние желтые звезды болезненно мерцали над безлюдной Пречистенкой. Сонные извозчики подогнали сани, уставшие цыгане медленно полезли в них. У крыльца приказчик Ворониных рассчитывался с Яковом Васильевичем. Илья сидел у края саней, старался не шевелиться: на его плече лежала лохматая голова заснувшего Кузьмы. Чуть поодаль на покрытой изморозью мостовой стояли Сбежнев и Настя.
– Целый вечер с ним одним…
Илья сказал это очень тихо, но вроде бы спавший Кузьма тут же заворочался:
– Ты про князя, что ли? – сонно пробормотал он. – Ну и что? С кем же ей еще быть? Жених все-таки…
– Кто?! – задохнулся Илья.
От его голоса Кузьма проснулся окончательно, поднял голову, удивленно захлопал глазами.
– А наши тебе не рассказали еще? Он, Сбежнев, нашу Настьку год назад в ресторане увидал и чуть не умер. Не поверишь, каждый день ездил, золото горстями возил. Девки наши от зависти все локти искусали. А к весне – бух! – предложение сделал. И не какое-нибудь, а всамделишное! Он, правда, не особо богатый, одно только прозванье, что князь… Но именье под Тулой имеется, и вроде даже доход с него какой-то. Хорошо, Яков Васильич не растерялся. За чем дело стало, говорит, – пусть ваша милость хору сорок тысяч заплатит и венчается.
– Уж прямо и венчается… – насмешливо протянул Илья, а Кузьма рассмеялся:
– Ты что! Это – обязательно! Настька иначе ни в жисть не согласится. Сколько предложений до этого было – отказывалась же. Купец Гречишников пятьдесят тысяч давал, рубаху на груди рвал, а она уперлась. Уж Яков Васильич орал – вся Живодерка дрожала! Но Настька никого не боится. Лицо, кричала, ножом изрежу, из пролетки на ходу прыгну и шею сломаю, если отдадите. Так и не пошла к Гречишникову, у того с расстройства запой двухнедельный случился. А Сбежнев сразу сказал, что сорока тысяч у него нет, но пусть Настька подождет, он достанет. Яков Васильич потом жалел, что все пятьдесят не запросил… Крепко князя Настька взяла! Теперь вроде бы сорок тысяч есть, и после Рождества свадьбу сыграем. Сбежнев ее в свое имение заберет. И будет наша Настька княгиней.
– Ну, дай бог… – пробормотал Илья, отворачиваясь. На его счастье, сани тронулись с места, и Кузьма, крепко обняв обеими руками футляр с гитарой, заснул снова.
Луна упала за купола церкви. Последний серый луч пробился в окно Большого дома, скользнул по роялю, задрожал на паркете. Яков Васильевич зажег свечу, и рыжие блики, отразившись от полированной поверхности стола, упали на лицо Марьи Васильевны. Она молча отодвинулась в тень. Яков Васильевич искоса взглянул на сестру. Чуть погодя негромко сказал:
– Может, чаю выпьешь? На кухне Дормидонтовна гоношит.
– Скажи ей, чтобы спать шла. Не хочется.
Яков Васильев подошел к столу. Поколебавшись, положил ладонь на руку сестры.
– Ну, будет уже, Машка. С самой Пречистенки ревешь. Что ты, ей-богу…
– Да замолчи ты! – с сердцем отмахнулась Марья Васильевна, сбрасывая руку брата и доставая огромный носовой платок. – Я думала – не увидимся с ним больше. А вот сподобил господь…
Жалоба
Напишите нам, и мы в срочном порядке примем меры.
-
ГИЛЯРОВСКИЙ в цыганской юбке, когда мы выбираем книгу малоизвестного автора, у нас есть серьезные шансы быть приятно удивленными — эти шансы почти так же велики, как возможность разочароваться, взяв роман известного, «раскрученного» автора. . Стоит ли объяснять это усталостью набравших популярность писателей, относительной свободой новичков, неправильной политикой пиарщиков или просто слепотой авторского везения, которому слишком наивно доверять при выборе книг для чтения? Кто знает... С уверенностью можно сказать только одно: творчество Анастасии Дробиной, до сих пор не имеющее громкого имени и собственной издательской серии, гораздо сильнее и интереснее книг ее более успешных по жанру сестер (вроде Елена Арсеньева или Наталья Орбенина). ...Молодой цыган Илья приезжает из табора в город петь в хоре - и влюбляется в дочь строгого балетмейстера, красавицу Настю, уже помолвленную с князем. Девушка, как вскоре выясняется, тоже влюблена в нового исполнителя. Далее следует нарушение обязательств, ссора любовников, вызванная чистым недоразумением, одинокая мука двух гордых сердец, появление третьего и третьего… Классическое «мыло» для бесконечно предсказуемого бразильского сериала с стандартные типы, вы бы сказали? Может быть, так. Но на основе этого стандартного рассказа Анастасии Дробиной удалось создать яркую и увлекательную книгу, благодаря которой свою остановку в метро может пройти не только потребитель «одноразового чтива», но и искушенный читатель. Главным достоинством книги является ее историческая составляющая, которая выполняет функцию не фона, не картонной декорации для любовных приключений, а органической составляющей, почвы, на которой произрастает сюжет. Знание русского века, а главное любовь к нему, позволили автору создать то, чего иногда не хватает историческим романам, наполненным именами царей и именами великих сражений, - древность. Очаровательные подробности прежней московской жизни: «единственный на всей поляне фонарь», который «тревожно вспыхивал и грозился погаснуть», «низенькая задняя дверь, запах засаленных сапог и керосина, скрип лестницы» и как «на Масленицу бьют солнце ломтиками в окна», и «ослепительный свет весёлый меня раздавили в гриф висящие на стене гитары» — они трогают гораздо больше, чем эмоции героев. Имея в своем арсенале только одно средство — язык, — Дробина рисует образы, сравнимые по яркости с произведениями не только живописи, но и кинематографа: «несмотря на лютый мороз, Конная площадь была полна народа. Повсюду толпились барышники и скупщики, спешили цыгане, Кричали татары, респектабельные сельчане разгружали подводы, лошади, мешки овса, возы с сеном, кули рогожи, стояли сани и сани, кричали хлебом и похлебкой горячие торговцы, снуют оборванные мальчишки, чуть ниже вездесущий воробей болтал овсянкой Все это кричало, насвистывало, громко спорили, хвалили товар и кричали «Держи вора!», толкались, ругались и размахивали плетями. «Как не вспомнить Гиляровского? А ведь он писал о современности, видел и слышал своих героев! Автор ХХ века должен действовать наощупь. Но, как оказалось, и здесь нет ничего невозможного! Все в романе соответствует эпохе - и жутковатая, описательная манера повествования (сюжет исторического романа, как у русской дамы, не должен бежать слишком быстро), и богатый, эмоциональный, архаичный сочный язык, рядом с которым современный разговор выглядит жалкой и короткой, как мини-юбка по сравнению с кринолином девятнадцатого века, — я перенимаю способ самовыражения персонажей. Но книга Анастасии Дробиной не только о любви. Это еще и о прелести патриархального образа жизни, о счастье жизни в большой семье, о важности родства и национального единства, неведомых нам, русским, избалованным широтой страны и собственной численностью. В романе нет ничего похожего на то, что иногда презрительно называют «цыганами». Будет интересно даже тем, кто, как и я, никогда не интересовался жизнью кочевого народа, и, возможно, хочет заставить читателя взглянуть иначе, более выгодно на женщину в пестрой юбке, встреченную однажды на улице.
