Анастасия Дробина - Барыня уходит в табор Страница 31
Анастасия Дробина - Барыня уходит в табор читать онлайн бесплатно
Настя резко повернулась:
– Замолчи! Беги на кухню, ищи молоко!
Стешка с топотом понеслась на кухню. Там, в потемках, не сразу догадавшись зажечь лампу, принялась крушить Фенькины полки в поисках молока. Падали тазы и миски, бился фарфор, с грохотом катился по полу медный бидон, опрокинулась корзинка с яйцами, и липкое месиво растеклось по полу. Когда Стешка с корчагой молока примчалась в комнату, Настя уже сидела на диване, а Зина лежала поперек ее колен.
– Не могу больше, девочка… не могу… Оставь, хватит… – хрипло, со стоном говорила она.
– Можешь! – кричала Настя. – Еще раз надо! Ну! Пальцы в рот суй и давай! Давай, проклятая!!!
Два сдавленных звука, бульканье. Стешка, поморщившись, отвернулась.
– Тряпку принести?
– Потом. Давай молоко! – Настя откинула с лица волосы, протянула руку. Взяв стакан, тихим, свистящим голосом приказала Зине: – Пей, дрянь, не то задушу!
Зина молча начала глотать молоко. Стакан плясал в ее трясущихся пальцах, молоко бежало по подбородку, каплями стекало по черному бархату платья. Настя сидела рядом, глядя остановившимися глазами в стену.
Примчавшаяся на Живодерку Фенька сначала кинулась к Большому дому. Через пять минут буханья кулаками в дверь и истошных ее воплей на крыльцо вышла заспанная кухарка. Протирая кулаком глаза, она объявила, что «господа в гостях, сегодни никого не будет, а боле ничего знать не могём».
Фенька бросилась к Макарьевне. Та сразу же побежала будить Илью – единственного, кто ночевал сегодня дома. Илья не пошел к Федоровым, поскольку два дня назад поругался с одним из них на Конной площади из-за жеребца: дело чуть не дошло до кнутов. Спать одному, без Кузьмы, на широких нарах было одним удовольствием. Макарьевне пришлось довольно долго трясти Илью за плечо, прежде чем он открыл глаза.
– Чего там, дэвла?
– Парень, проснись! Илья, вставай! – Макарьевна со свечой в руке была похожа на испуганное толстое привидение. – Там у Зины вашей беда!
– Я-то при чем… – спросонья пробурчал было Илья и перевернулся на другой бок, но Макарьевна решительно сдернула с него одеяло.
– Поднимайся, разбойничья морда! Настя велела сей же час бечь туда!
– Настя? – Илья тут же вскочил. – Она не у Баличей разве?
– Не знаю ничего! Вставай да беги!
Ничего не понимая, Илья оделся, выскочил на улицу и понесся в Живодерский переулок. Фенька, побежавшая было следом, безнадежно отстала, и во двор Зины Хрустальной он влетел один. Остановился, растерянно осмотрелся. На снегу перед крыльцом словно рота солдат маршировала: все было истоптано. Кругом валялись какие-то тряпки, одежда, и кружившая по двору пурга почти целиком засыпала их. Входная дверь была заперта, а под светящимся окном лежал мерзлый бочонок. Илья подошел, изумленно осмотрел блестевшие осколки стекла, обломки рам. Задрав голову, заорал:
– Зина! Эй! Обокрали тебя, что ли?
Тишина. Подумав, Илья вскочил на бочонок, схватился обеими руками за край окна, подтянулся и проскользнул внутрь. Оказавшись в пустой комнате, осмотрелся. В глубине дома слышался тихий разговор. Илья пошел на голоса.
Сначала он увидел Стешку. Та сидела, поджав под себя ноги, на пороге комнаты, сморкалась в скомканный платок. Увидев Илью, она не удивилась и лишь прижала палец к губам: тише, мол. Движением подбородка указала на диван.
Зина была по горло закутана в одеяло. Под головой у нее были две подушки, лицо на фоне распущенных волос казалось совсем белым. Рядом сидела, сжимая ее руку, Настя. Зина что-то говорила: хрипло, не открывая глаз. Настя слушала, сдвинув брови.
– Четыре года, девочка… Четыре года с ним… как жена… Ничего не хотела, ни о чем не просила… Что я ему сделала, что? Ведь каждый день приезжал, неделями целыми жил со мной, обещал, что… что повенчаемся, что дети будут… Я не верила, мне и не надо было, зачем… Я цыганка, а он – граф, ни к чему это было… Но вот так… к другой… уже помолвку объявили… Господи, да за что же?..
– Дура! – зло сказала Настя, отбрасывая ее руку. – Тебе всего-то двадцать пять! Ну, женится и женится, скатертью дорога! Что теперь – травиться кидаться? Да стоит ли он, паршивец, того? И чем – керосином! Уж хоть бы мышьяка в аптеке купила или вовсе – пошла бы да повесилась. И быстрее, и вернее.
– Я хотела, – серьезно сказала Зина. – Только подумала: вдруг Иван опомнится и вернется? Войдет, а я в кухне на крюке болтаюсь, язык наружу… фу… Помнишь, ваша горничная, Наташка кривая, повесилась? Такая страшная была, лицо синее, язык толстый…
– Ума у тебя нету! – горько сказала Настя, отворачиваясь. Илья увидел бусинки пота на ее лбу, резкую складку у рта.
– Не говори никому, девочка, – тихо попросила Зина, опять закрывая глаза. – Не нужно, чтобы люди… чтобы цыгане… знали. Я завтра, как всегда, в ресторане выйду, буду петь. И… не беспокойся, больше уж не стану.
– Не бойся, – Настя плотнее укутала ее одеялом, – никто не узнает. Поспать попробуй.
Зина кивнула, молча отвернулась к спинке дивана. Настя, наклонившись, вслушивалась в ее дыхание, затем повернула голову на звук шагов.
– Добрый вечер, Илья. Зря тебя разбудили…
– Чего зря? – пробормотал он. – Пойду хоть того… окно заткну чем-нибудь. Не то к утру весь дом выстудит.
– Подожди, – удержала его Настя, – поди сюда. Стеша, и ты тоже. Слышали, что она просила? Чтоб ни одна живая душа не узнала!
– Все равно пронюхают, – буркнула Стешка. – Шило в мешке не удержится.
Настя пристально посмотрела на нее. Встала, взяла за руку:
– Идем-ка…
Растерявшаяся Стешка без спора прошла за ней в угол, где висела озаренная лампадкой икона Божьей матери. Настя остановилась прямо под образом. Красный тревожный свет лампады упал на ее лицо, забился в глазах.
– Божись на икону! – велела она. – Божись, что никому не скажешь!
– Ну-у-у…
– Живо! А то знаю я тебя…
Стешка насупилась. Перекрестилась, обиженно проворчала:
– Чтоб мне от чесотки помереть, если скажу кому…
Настя кивнула, выпустила ее руку. Илья завороженно смотрел на ее потемневшее, усталое лицо с блестящими глазами, в которых плясал огонек лампады. Казалось – две Богородицы перед ним, одна – там, за лампадой, а другая – тут, в двух шагах, смуглая и тонкая… Он заморгал, едва сумел выговорить:
– Мне… тоже забожиться?
– Ну что ты, Илья… – Настя слабо улыбнулась. – Я знаю, ты никому не скажешь. Спасибо, что пришел. Правда, окно как-то заслонить надо.
Кивнув, Илья пошел в сени.
– Сестре своей она не верит, – оскорбленно выпалила Стешка ему в спину, – а черт знает кому, конокраду таборному…
– Не шуми! – Настя, стоя у дивана, вслушивалась в дыхание Зины. – Заснула, кажется. Знаешь, нельзя ее одну оставить. Я посижу тут до утра.
Жалоба
Напишите нам, и мы в срочном порядке примем меры.
-
ГИЛЯРОВСКИЙ в цыганской юбке, когда мы выбираем книгу малоизвестного автора, у нас есть серьезные шансы быть приятно удивленными — эти шансы почти так же велики, как возможность разочароваться, взяв роман известного, «раскрученного» автора. . Стоит ли объяснять это усталостью набравших популярность писателей, относительной свободой новичков, неправильной политикой пиарщиков или просто слепотой авторского везения, которому слишком наивно доверять при выборе книг для чтения? Кто знает... С уверенностью можно сказать только одно: творчество Анастасии Дробиной, до сих пор не имеющее громкого имени и собственной издательской серии, гораздо сильнее и интереснее книг ее более успешных по жанру сестер (вроде Елена Арсеньева или Наталья Орбенина). ...Молодой цыган Илья приезжает из табора в город петь в хоре - и влюбляется в дочь строгого балетмейстера, красавицу Настю, уже помолвленную с князем. Девушка, как вскоре выясняется, тоже влюблена в нового исполнителя. Далее следует нарушение обязательств, ссора любовников, вызванная чистым недоразумением, одинокая мука двух гордых сердец, появление третьего и третьего… Классическое «мыло» для бесконечно предсказуемого бразильского сериала с стандартные типы, вы бы сказали? Может быть, так. Но на основе этого стандартного рассказа Анастасии Дробиной удалось создать яркую и увлекательную книгу, благодаря которой свою остановку в метро может пройти не только потребитель «одноразового чтива», но и искушенный читатель. Главным достоинством книги является ее историческая составляющая, которая выполняет функцию не фона, не картонной декорации для любовных приключений, а органической составляющей, почвы, на которой произрастает сюжет. Знание русского века, а главное любовь к нему, позволили автору создать то, чего иногда не хватает историческим романам, наполненным именами царей и именами великих сражений, - древность. Очаровательные подробности прежней московской жизни: «единственный на всей поляне фонарь», который «тревожно вспыхивал и грозился погаснуть», «низенькая задняя дверь, запах засаленных сапог и керосина, скрип лестницы» и как «на Масленицу бьют солнце ломтиками в окна», и «ослепительный свет весёлый меня раздавили в гриф висящие на стене гитары» — они трогают гораздо больше, чем эмоции героев. Имея в своем арсенале только одно средство — язык, — Дробина рисует образы, сравнимые по яркости с произведениями не только живописи, но и кинематографа: «несмотря на лютый мороз, Конная площадь была полна народа. Повсюду толпились барышники и скупщики, спешили цыгане, Кричали татары, респектабельные сельчане разгружали подводы, лошади, мешки овса, возы с сеном, кули рогожи, стояли сани и сани, кричали хлебом и похлебкой горячие торговцы, снуют оборванные мальчишки, чуть ниже вездесущий воробей болтал овсянкой Все это кричало, насвистывало, громко спорили, хвалили товар и кричали «Держи вора!», толкались, ругались и размахивали плетями. «Как не вспомнить Гиляровского? А ведь он писал о современности, видел и слышал своих героев! Автор ХХ века должен действовать наощупь. Но, как оказалось, и здесь нет ничего невозможного! Все в романе соответствует эпохе - и жутковатая, описательная манера повествования (сюжет исторического романа, как у русской дамы, не должен бежать слишком быстро), и богатый, эмоциональный, архаичный сочный язык, рядом с которым современный разговор выглядит жалкой и короткой, как мини-юбка по сравнению с кринолином девятнадцатого века, — я перенимаю способ самовыражения персонажей. Но книга Анастасии Дробиной не только о любви. Это еще и о прелести патриархального образа жизни, о счастье жизни в большой семье, о важности родства и национального единства, неведомых нам, русским, избалованным широтой страны и собственной численностью. В романе нет ничего похожего на то, что иногда презрительно называют «цыганами». Будет интересно даже тем, кто, как и я, никогда не интересовался жизнью кочевого народа, и, возможно, хочет заставить читателя взглянуть иначе, более выгодно на женщину в пестрой юбке, встреченную однажды на улице.
