Анастасия Дробина - Барыня уходит в табор Страница 74
Анастасия Дробина - Барыня уходит в табор читать онлайн бесплатно
– Да, пожалуйста! – встрепенулась Настя. И вновь повернулась к девчонке: – Слушай, ты есть хочешь? Идем в трактир! Посидим, поговорим спокойно. Мы хоровые, с Грузин, Васильевых-цыган. И не бойся, нас вся Москва знает.
Девчонка, казалось, колебалась. Осторожно скосила глаза на свою потрепанную юбку. Настя заметила этот взгляд:
– В трактир пустят, не беспокойся.
– Спасибо… – совсем растерявшись, прошептала девчонка.
– Яким, она с нами едет! – скомандовала Настя.
Через минуту Данка, неловко балансируя, стояла на плоту.
– Держись за меня, – предложил Кузьма, но голос отчего-то сорвался на шепот, и Данка даже не услышала его слов. Зато услышала Настя и пристально, с удивлением посмотрела на Кузьму. Тот, нахмурившись, отвернулся.
Настя выбрала небольшой трактир на Ордынке. Внутри было тепло и чисто, стояли дубовые столы без скатертей, под потолком висели клетки со щеглами, солнечные лучи плясали на меди самоваров. Пахло мятой и донником, с кухни доносился аромат грибных пирогов. За стойкой буфета сидел и изучал «Московский листок» благообразный старичок в очках. Бесшумно носились половые.
Цыгане заняли дальний столик у окошка, выходящего в переулок. Настя спросила чаю и бубликов для себя и Малашки, а для Данки принесли огромную миску дымящихся щей. Кузьма же заявил, что ничего не хочет.
Жадно хлебая щи и откусывая от огромной, посыпанной крупной солью краюхи, Данка рассказывала. Сама она из смоленских цыган, родители жили в таборе, отец торговал лошадьми, мать гадала. Данке лишь недавно исполнилось пятнадцать лет. Она вышла замуж этой зимой, а через неделю после свадьбы схоронила мужа. Кочевала с мужниной родней, но в Костроме отстала от табора и вот уже третий месяц ищет его, расспрашивая всех встречных цыган. По слухам, табор видели в Москве, но, прибыв в Первопрестольную, Данка так и не нашла своих.
– Все заставы обегала. Цыган полно, а наших нет! С ног сбилась, а время-то идет… – Данка старательно вычищала коркой хлеба дно миски. – Может, они в Ярославле давно, так мне туда надо. Хоть бы к лету догнать…
Ее худое личико раскраснелось, пушистые пряди волос высыпались из-под черного платка. Настя ласково поправила их.
– Такая молодая – и вдова… Что же снова замуж не идешь?
– Да когда же мне? Целыми днями ношусь, как медведь с колодой. Три месяца одна! Чего только не перевидала, дэвлалэ! В Москве целую неделю уже…
– А ночуешь где? У цыган?
– Не… У гаджи одной в Таганке. Мадам Аделиной звать. Добрая, хоть и дура.
– Мадам Аделина? – Настя нахмурилась. – Ты откуда ее знаешь?
– Так… Сказали – она комнаты сдает на ночь, только для девиц, мужиков не пускает. Я пришла, она говорит – живи. И денег, курица такая, не спросила! – Данка пожала плечами. – Я ей на картах погадала, короля марьяжного наобещала и денег кучу! А она мне: «Ты красавица, настоящая красавица, ты можешь иметь капитал…» – дала вот эту шаль и туфли и опять ни копейки не спросила, дура! Только зачем-то сказала обязательно к вечеру вернуться. Вроде к ней кто-то в гости должен быть, и она хочет, чтоб я этому гаджо тоже погадала. А что, я пойду! Богатый, должно быть, может, и возьму чего.
– Не она дура, а ты, – с досадой сказала Настя. – Я эту Аделину хорошо знаю. Эх ты, а цыганка еще! Кто же тебе так запросто и шаль, и туфли даст? Чего ей, думаешь, от тебя нужно?
Данка растерянно заморгала, отложила ложку. Кузьме показалось, что Настя очень уж сурово разговаривает с ней, но вмешаться он не посмел.
– И не думай туда возвращаться! – приказала Настя. – Пойдешь с нами.
– А чего мне у вас? – неожиданно огрызнулась Данка. Глаза ее стали колючими, на скулах дернулись желваки. – Мне к своим надо. Сейчас вот доем и тронусь на Крестовскую, мне сказали – там какие-то цыгане стоят. Доеду с ними до Ростова, а там…
– Да ты не ерепенься, – Настя тронула ее за руку, которую Данка отдернула как ошпаренную, – лучше меня послушай. Зачем тебе в табор? К мужниной родне? До седых волос под телегой пропадать? Дальше будешь по базарам «Валенки» голосить? Гадать?
– Что могу, тем и живу! – огрызнулась Данка. – Между прочим, я лучше всех в таборе пела. А гадать чем плохо? Ты что, милая, сама не цыганка, что брезгаешь?
Настя улыбнулась. Миролюбиво спросила:
– А что ты еще петь умеешь?
Данка исподлобья взглянула на нее. Неохотно сказала:
– Еще знаю горькую.
– Ну спой.
– А разве тут можно?
– А ты потихоньку.
Данка пожала плечами. Почесала грязный подбородок, сунула в рот последний кусок хлеба и, едва проглотив, вполголоса запела:
Очи гибельны, белена-дурман.Подойди-взгляни, сокол-атаман,Разведу тоску, разгоню ее,Водкой-матушкой разолью ее.
Обнимай меня – разве ты без рук?Мни-терзай меня, окаянный друг.Доля горькая, сердце бедное,Губы жадные, ненаедные.
Сильный низкий голос поплыл по трактиру. Краем глаза Кузьма заметил, как один за другим на них оборачиваются люди из-за столиков. Двое мастеровых даже встали и, тихо ступая, подошли ближе. Хозяин за стойкой опустил газету и, подслеповато щурясь, воззрился на цыган. Половые – кто с чайником, кто с подносом, кто с горой тарелок – замирали, оборачиваясь на Данку. А та, увлекшись, забрала еще отчаяннее:
Я красивая – да гулящая,Боль-беда твоя, жизнь пропащая.Полюбить меня – даром пропадешь,А убить меня – от тоски помрешь.
«Господи… Господи…» – билось в висках Кузьмы. Подавшись вперед, он смотрел в хмурое лицо, силился поймать взгляд опущенных глаз, вслушивался в гортанный голос. Откуда только она взялась на его голову? И где отыскала эту песню, эти слова? И как поет, проклятая, как забирает!.. Когда Данка умолкла и, подняв глаза, выжидающе взглянула на Настю, Кузьма уже точно знал – женится на ней.
Вокруг стола столпился весь трактир. Заметив их, Данка немедленно протянула руку и завела:
– Люди добрые, не оставьте своей милостью бедную цыганочку…
Настя нетерпеливо оборвала ее:
– Да замолчи ты! И вы все идите! Чего тут интересного? Спела – и спела!
– Ты с ума сошла, милая?! – взвилась Данка, когда зрители нехотя отошли от стола. – Сейчас бы они полный стол денег набросали! У меня под эту песню вся Калужская ярмарка ревмя ревела. Одних копеек на два рубля было, а ты…
– Дура… – устало сказала Настя. Сунув руку в сумочку, вынула пятерку. – На, возьми.
Глаза Данки загорелись. Но все же она пересилила себя и, закусив губу, отодвинула деньги.
– Мне… нет, не нужно. Мы цыгане…
– Цыгане… Где ты эту песню взяла?
– У колодников подслушала. Из Калуги этап гнали, и мужиков, и баб, а я – за ними, чтоб не сбиться. Вот бабы и пели. Там еще какие-то слова были, еще жальчее, да я позабыла…
Жалоба
Напишите нам, и мы в срочном порядке примем меры.
-
ГИЛЯРОВСКИЙ в цыганской юбке, когда мы выбираем книгу малоизвестного автора, у нас есть серьезные шансы быть приятно удивленными — эти шансы почти так же велики, как возможность разочароваться, взяв роман известного, «раскрученного» автора. . Стоит ли объяснять это усталостью набравших популярность писателей, относительной свободой новичков, неправильной политикой пиарщиков или просто слепотой авторского везения, которому слишком наивно доверять при выборе книг для чтения? Кто знает... С уверенностью можно сказать только одно: творчество Анастасии Дробиной, до сих пор не имеющее громкого имени и собственной издательской серии, гораздо сильнее и интереснее книг ее более успешных по жанру сестер (вроде Елена Арсеньева или Наталья Орбенина). ...Молодой цыган Илья приезжает из табора в город петь в хоре - и влюбляется в дочь строгого балетмейстера, красавицу Настю, уже помолвленную с князем. Девушка, как вскоре выясняется, тоже влюблена в нового исполнителя. Далее следует нарушение обязательств, ссора любовников, вызванная чистым недоразумением, одинокая мука двух гордых сердец, появление третьего и третьего… Классическое «мыло» для бесконечно предсказуемого бразильского сериала с стандартные типы, вы бы сказали? Может быть, так. Но на основе этого стандартного рассказа Анастасии Дробиной удалось создать яркую и увлекательную книгу, благодаря которой свою остановку в метро может пройти не только потребитель «одноразового чтива», но и искушенный читатель. Главным достоинством книги является ее историческая составляющая, которая выполняет функцию не фона, не картонной декорации для любовных приключений, а органической составляющей, почвы, на которой произрастает сюжет. Знание русского века, а главное любовь к нему, позволили автору создать то, чего иногда не хватает историческим романам, наполненным именами царей и именами великих сражений, - древность. Очаровательные подробности прежней московской жизни: «единственный на всей поляне фонарь», который «тревожно вспыхивал и грозился погаснуть», «низенькая задняя дверь, запах засаленных сапог и керосина, скрип лестницы» и как «на Масленицу бьют солнце ломтиками в окна», и «ослепительный свет весёлый меня раздавили в гриф висящие на стене гитары» — они трогают гораздо больше, чем эмоции героев. Имея в своем арсенале только одно средство — язык, — Дробина рисует образы, сравнимые по яркости с произведениями не только живописи, но и кинематографа: «несмотря на лютый мороз, Конная площадь была полна народа. Повсюду толпились барышники и скупщики, спешили цыгане, Кричали татары, респектабельные сельчане разгружали подводы, лошади, мешки овса, возы с сеном, кули рогожи, стояли сани и сани, кричали хлебом и похлебкой горячие торговцы, снуют оборванные мальчишки, чуть ниже вездесущий воробей болтал овсянкой Все это кричало, насвистывало, громко спорили, хвалили товар и кричали «Держи вора!», толкались, ругались и размахивали плетями. «Как не вспомнить Гиляровского? А ведь он писал о современности, видел и слышал своих героев! Автор ХХ века должен действовать наощупь. Но, как оказалось, и здесь нет ничего невозможного! Все в романе соответствует эпохе - и жутковатая, описательная манера повествования (сюжет исторического романа, как у русской дамы, не должен бежать слишком быстро), и богатый, эмоциональный, архаичный сочный язык, рядом с которым современный разговор выглядит жалкой и короткой, как мини-юбка по сравнению с кринолином девятнадцатого века, — я перенимаю способ самовыражения персонажей. Но книга Анастасии Дробиной не только о любви. Это еще и о прелести патриархального образа жизни, о счастье жизни в большой семье, о важности родства и национального единства, неведомых нам, русским, избалованным широтой страны и собственной численностью. В романе нет ничего похожего на то, что иногда презрительно называют «цыганами». Будет интересно даже тем, кто, как и я, никогда не интересовался жизнью кочевого народа, и, возможно, хочет заставить читателя взглянуть иначе, более выгодно на женщину в пестрой юбке, встреченную однажды на улице.
