Развод с осложнениями - Анна Верес Страница 2

Анна постояла над бутылкой.

Закрыла шкаф.

Пошла в ванную. Долго стояла под горячим душем. Вышла. Завернулась в полотенце, посмотрела в большое зеркало.

Тридцать два года, тёмные круги, выбившиеся волосы.

И бумаги на кухонном столе.

Она позвонила маме. Мама взяла трубку немедленно — наверное, ждала.

— Ань, ты доехала?

— Доехала, мам. Как Даша?

— Спит. Устала на свежем воздухе. — Пауза. — Ты как?

Анна подумала об ответе. Честном ответе.

— Устала, — сказала она. — Но яичница была вкусная.

Мама помолчала.

— Поспи, — сказала она наконец. — Мы с Дашей завтра утром.

— Хорошо. Целуй её.

— Целую. Аня.

— Да?

— Всё будет хорошо.

— Мама, ты так говоришь про всё.

— И почти всегда права, — заметила мама спокойно.

Анна легла в постель в половине одиннадцатого утра. Смотрела в потолок три минуты. Потом уснула — так быстро, что не успела подумать ни о чём.

Это тоже было маленькой победой.

Глава 2. История болезни

Есть вещи, которые запоминаешь неправильно.

Анна думала об этом иногда — на дежурствах, когда время тянулось, или по дороге домой, когда не хотелось включать музыку. Память — ненадёжный свидетель. Она сохраняет не то, что было, а то, что ты чувствовал в тот момент. А чувства врут.

Поэтому она не была уверена, каким на самом деле был Максим — в самом начале.

Она помнила ощущение: яркость. Как будто кто-то прибавил контрастность картинке.

Третий курс медицинского, осень, лекция по фармакологии в поточной аудитории — скучная, как все лекции по фармакологии в поточных аудиториях. Она сидела в середине, конспектировала, потому что не конспектировать было противоестественно — это было её единственным настоящим недостатком, по словам Лены: «Аня, ты конспектируешь даже фильмы, это уже диагноз».

Он вошёл — опоздал минут на двадцать, что для поточной аудитории не являлось особенным преступлением, сел через два ряда от неё, не скрываясь достал телефон.

Анна скосила взгляд.

Он был — она до сих пор могла подобрать только это слово — большим. Не в смысле роста или телосложения, хотя и это тоже. В смысле присутствия. Как будто занимал больше пространства, чем полагалось одному человеку.

Девчонки на их курсе про Соколова знали всё. Он учился на два курса старше, был старостой своего потока, хирургия его интересовала с первого дня — это все замечали. Блестящий. Харизматичный. Циничный, говорили некоторые. Другие говорили — нет, просто прямой.

Анна тогда думала: это не моё. Я не про таких.

Она была тихой отличницей с косой до пояса, которая по пятницам засиживалась в библиотеке, когда все остальные шли на вечеринки. Не из нелюдимости — ей было комфортно в тишине, вот и всё. Ей не нужно было много людей. Ей было хорошо с книгами и чаем.

Максим заговорил с ней через две недели — случайно, в очереди за кофе в буфете.

— Вы с потока Карпенко? — спросил он, не глядя на неё — смотрел на витрину.

— Да.

— Вы ему конспекты давали по общей патологии?

Анна посмотрела на него.

— Нет. С чего вы взяли?

— Карпенко сдал лучше, чем учился. Значит, у кого-то брал.

— Может, сам занялся.

Максим посмотрел на неё наконец. Чуть улыбнулся — уголком рта.

— Может. — Взял кофе. — Извините, что спросил.

— Не извиняйтесь, — сказала Анна. — Просто не давала.

Он посмотрел на неё ещё секунду. Как будто что-то решил.

— Максим, — сказал он.

— Анна.

— Приятно познакомиться, Анна.

Потом было много всего. Три месяца, пока они просто разговаривали — в коридорах, в библиотеке, один раз за ужином в студенческой столовой. Максим умел разговаривать. Это было редкостью, Анна понимала это уже тогда — умение по-настоящему слушать, задавать правильные вопросы, не заполнять паузы просто так. Он слушал её так, как будто то, что она говорила, было важным. Это было непривычно. Это было хорошо.

Потом был их первый поцелуй — в больничном дворе медицинского, поздно вечером, после зачёта по биохимии. Снег, декабрь, она была в пальто с большими пуговицами и думала о том, что правильно застегнулась.

Потом — ещё год. Ещё одна осень. Потом свадьба — небольшая, без размаха: их родители, несколько близких друзей, ресторан на двадцать человек, платье она выбирала в трёх магазинах и остановилась на простом белом. Максим сказал: «Ты красивая». Именно так — без лирики, просто констатация. Ей понравилось.

Потом была ординатура — его и её. Потом — Даша.

Потом — годы.

Анна думала обо всём этом не то чтобы с болью. Скорее — с тем особенным чувством, когда смотришь на старую фотографию и узнаёшь людей на ней, но не совсем понимаешь, как они связаны с тобой сегодняшней.

Она проснулась в пять вечера, когда за окном уже темнело.

Полежала, глядя в потолок. Потом встала, пошла на кухню, поставила чайник.

Бумаги с гербовой печатью лежали на краю стола — аккуратно, никуда не делись.

Анна взяла их, сложила ровно. Открыла ящик стола. Положила. Закрыла.

Чайник вскипел.

Она заварила чай — настоящий, листовой, который мама присылала с дачи каждое лето в маленьких пакетах с надписью «Аня, пей нормальный чай, а не эти пакетики в ниточку».

Села у окна.

Смотрела на вечерний город.

Думала не об этом.

Думала о том, что завтра в восемь — обход, надо не забыть посмотреть анализы Бурмистровой и поговорить насчёт Коли с заведующим.

Это тоже было своего рода честностью — не притворяться, что думаешь о важном. Думать о том, о чём думается.

* * *

Когда она узнала об измене, телефон был горячим от его рук — он только что взял его со стола, посмотрел что-то, положил, пошёл в душ.

Анна убирала со стола. Взяла телефон — положить в сторону, машинально.

Экран зажёгся от её прикосновения.

Сообщение было прямо на экране — он не закрыл его полностью. Может быть, просто не успел. Может быть, торопился. Четыре слова и смайлик — она не помнила потом, какой именно смайлик, только что он был. И имя в шапке сообщения: Кристина.

Анна стояла с телефоном в руке и смотрела в эти четыре слова.

Из ванной слышался шум воды.

Она положила телефон на стол. Ровно, лицом вниз.

Вернулась на кухню.

Стала мыть посуду.

Вода была горячей — она не регулировала. Руки покраснели. Она не замечала.

Максим вышел из ванной через десять минут — свежий, в домашней футболке, с мокрыми волосами.

— Кофе есть? — спросил он.

— Есть, — сказала Анна.

Голос был ровный. Руки