Осколки вечности - Ульяна Мазур

Ульяна Мазур

Осколки вечности

Пролог

Сначала был звук.

Тонкий, как дыхание, звон, от которого лопнул лёд на окне.

А потом — тишина. Тишина такая плотная, что даже свечи перестали колыхаться, будто сами слушали.

Он сидит перед зеркалом, держа в руках куклу. Её глаза нарисованы с безупречной точностью — два хрупких озера под слоем лака. Он не знает, зачем делает это снова. Ведь каждая из них — умирает.

— В этот раз ты выживешь, — шепчет он.

Он вырезает сердце. Из белого фарфора, как снег. Осторожно вкладывает его в грудь. Наклоняется ближе, чтобы вдохнуть в пустоту — частицу жизни. А потом шепчет старинные слова, от которых трескается зеркало.

Снежинки падают в мастерской. Хотя снаружи весна. Его ресницы дергаются. И он впервые пугается того, что создал.

Прошло сто лет.

Город утонул в снегу, как в вате. На улицах танцуют балерины, похожие на марионеток. И никто не помнит, что их вальс — это эхо чьей-то клятвы.

Но когда в Академии появляется фарфоровый офицер, с трещиной на щеке и глазами, как лёд, музыка снова оживает.

Она всегда оживает — когда кто-то нарушает забвение. Когда любовь вспоминает себя.

Глава первая. «Город, где снег помнит»

«Каждый дом в Раппенгарде отражает того, кто когда-то стоял напротив. Даже если он давно в земле.»

Раппенгард тонет в снегу. Город словно создан для того, чтобы его смотрели — как спектакль, который никогда не заканчивается. Вода под тонким льдом отражает свет фонарей, и кажется, будто река горит изнутри.

На мостах — гирлянды, на балконах — хрустальные шары. Музыка доносится отовсюду: скрипки, смех, шаги. А над всем этим — запах пепла и хвои.

Я стою на балконе Академии и смотрю вниз — туда, где фигуристы режут лёд, словно рисуют на нём музыку. Девушки в белых юбках крутятся, как снежинки, парни ловят их в падении.

Красиво.

И — совершенно пусто.

Город живёт праздником, а я — его тенью.

В Раппенгарде зима длится дольше, чем положено. Иногда мне кажется, она вообще не кончается. Лёд под окнами никогда не тает, вода в каналах чёрная, как чернила, а луна — всегда полная. Старые говорят: это расплата. Когда-то один из наших предков продал Тени своё имя. И теперь даже снег здесь — живой.

Академия танца похожа на храм. Мраморные колонны, огромные зеркала, холод в стенах — будто сама красота здесь давно умерла и теперь нас только учат, как изображать её труп.

Я танцую каждый день. Тело помнит музыку лучше, чем я — слова. Иногда, когда на сцене становится слишком тихо, я слышу, как под полом потрескивает лёд.

Моя мать больна. Она не выходит из комнаты и просит, чтобы я каждый вечер танцевала для неё — хоть немного.

Я танцую.

Она улыбается.

А потом кашляет, и на платке остаются алые пятна.

Мачеха не любит, когда я задерживаюсь. Она говорит, что в городе слишком много слухов о Вирденах, и что танцовщица с нашей фамилией должна вести себя безупречно. Я бы предпочла быть невидимой.

Иногда я хожу на набережную — туда, где ледяные статуи отражаются в воде. Мальчишки продают сладости, дети лепят снежных ангелов. А я стою в стороне и думаю: каково это — быть счастливым в городе, где каждое зеркало помнит твоих мёртвых.

На рассвете я возвращаюсь в Академию, по лестнице, скользкой от инея. Там пахнет пылью, воском и хвоей. Я снимаю пуанты, касаюсь пола пальцами ног — и чувствую, как под кожей бежит холод.

Каждый день одинаковый.

Каждое утро — как повтор.

И только иногда, когда ветер задувает в окна, мне кажется, что кто-то шепчет моё имя.

Тихо, из-за зеркала.

Утро.

Я встаю рано, ещё до рассвета. В доме холодно — уголь в камине почти догорел. На подоконнике замерзли буквы, выведенные пальцем: E. Может, кто-то шутил. Может — нет.

На кухне служанка греет молоко, в углу кошка чистит лапы. Я достаю пуанты — старые, стоптанные, с разошедшимися лентами. Мачеха не разрешает тратить деньги на новые, пока не заслужу. В Академии таких, как я, называют «сиротами под крышей богатства».

На улице темно. Луна ещё висит над шпилями церквей. Я иду по мосту к Академии. Под подошвами — лёд. Вода под ним кажется живой: течёт, шепчет, зовёт. Иногда я думаю, что слышу музыку прямо из каналов. Старую, тихую, будто из-под земли.

В Академии сегодня репетиция зимнего бала. Все говорят только о нём — о празднике, на который придут купцы, даже сам лорд Раппенгарда.

Бал — вершина года.

Если тебе удастся станцевать в нём сольную партию, жизнь изменится.

Я стою у зеркала в репетиционном зале и смотрю на своё отражение. Оно чуть бледнее, чем должно быть. И когда я поворачиваюсь — оно задерживается на миг дольше, чем я.

— Вирден, — говорит мадам Ланте, преподавательница. — Ещё раз. И с чувством. Танец — это кровь, не шаги.

Я киваю. Музыка начинается.

Я двигаюсь. Раз, два, три.

Тело помнит, даже когда разум блуждает где-то в морозном тумане. На последнем па я вдруг слышу тихий звон — будто где-то рядом треснул лёд.

Все замирают.

Музыка обрывается.

— Что это было? — шепчет кто-то.

Я не отвечаю. Потому что вижу — в зеркале за моей спиной стоит мужчина. Высокий. В старом мундире. С лицом, похожим на фарфор. И трещина… От глаза до подбородка.

Я моргаю.

Он исчезает.

Но трещина остаётся. Не в зеркале. В воздухе.

Я не верю в чудеса. Но в Раппенгарде чудеса редко бывают добрыми.

Музыка возвращается, гулко, будто сквозь воду. Мадам Ланте хлопает в ладони:

— Ещё раз, дамы. Больше дыхания, меньше жеманства!

Балетные залы в Раппенгарде пахнут потом, мылом и страхом — особенно перед балом. Каждая из нас хочет выйти на сцену в главной партии. Но таких мест — всего одно.

Я двигаюсь точно, как учили. Ни шага в сторону, ни вздоха не в такт. Всё по правилам. Но даже когда я делаю всё идеально, на мне всё равно лежит тень.

— Смотри, — шепчет сзади одна из девушек, — Вирден опять изображает трагедию. Может, Тень снова ей подсказывает движения?

Хихиканье.

Тонкое, колкое, ледяное.

— А может, — вторит другая, — она просто не видит разницы между балетом и похоронным маршем.

Я не