Яга. Страж Нави - Ева Найт Страница 10

«…видел, ей-богу, — бормотал он сам себе, крестясь. — Избушка… на ногах… И старуха возле, страшная, как смерть… Баба-Яга, мать её…»

Он подобрал стрелу и бросился прочь, спотыкаясь о корни.

Я смотрела ему вслед. Так. Значит, уже началось. Моё новое «я» уже отбрасывало тень в мир живых. Оно становилось сказкой. Страшной историей у костра, чтобы пугать детей. Предостережением для тех, кто зайдёт слишком глубоко.

Я не почувствовала ни обиды, ни гордости. Я ощутила завершённость. Цепь замкнулась. Боль, которая привела меня сюда, теперь, переработанная в службу, возвращалась в мир Яви в виде мифа. Чтобы поддерживать баланс. Чтобы напоминать о границе.

Я вернулась в избушку. Скрипнула дверью. Села у окошка, которое смотрело уже не на лес, а в вечный, неподвижный туман.

Вот он, мой покой. Не тишина. Не забвение.

А тяжесть правильно сделанной работы и шепот моего нового имени в листве далёкого, живого леса.

Глава 9: Река слёз

Нить пришла не с прялки. Она пришла с реки.

Это был не звон и не шёпот, а вой. Долгий, протяжный, полный такой чёрной, липкой боли, что воздух в избушке сгустился, и на стенах выступил иней. Я вышла на порог. Туман у кромки леса был не молочно-белым, а грязно-серым, и тянулся он к болотам, к тому самому старому болоту, где жила Кикимора.

Но этот крик шёл не оттуда. Он шёл от реки, что огибала мой лес с севера. От Водяного.

Я пошла на звук, не раздумывая. Мои ноги уже не ступали по мху — они скользили по поверхности топкой трясины, не проваливаясь. Моя магия, холодная и тяжёлая, была моим щитом.

На берегу, где чёрная вода реки сливалась с чёрной жижей болота, стоял Он. Водяной. Не сказочный дед с бородой из тины, а груда сырого, скользкого мха и коряг, сформированных в подобие фигуры. В пустотах, где должны быть глаза, светилась тусклая, зелёная тоска. В его жилистых «руках» он сжимал что-то, что выло и рвалось.

Душа.

Она была похожа на разбитый фонарь. Вспышки яростного, синего света пробивались сквозь оболочку из тьмы и грязи. Это была девушка. Молодая. Её призрачное платье было изорвано в клочья, которые не развевались, а обвисли, будто намокли в отчаянии. Её лицо — нет, не лицо, а маска из вечного ужаса и ненависти — было обращено к Водяному, и она царапала его корявую плоть, не причиняя вреда, но наполняя воздух визгом, от которого сжимались зубы.

— Моя! — гремел голос Водяного, звучавший как бульканье воды в глотке утопленника. — Бросили в мои воды! Моя добыча! Станет мавкой! Будет служить! Заманивать других!

Душа выла в ответ. Не словами. Звуком разрываемой металлом плоти, хрустом ломаемых костей и… беззвучным женским криком, который был страшнее любого звука. Она не хотела служить. Она хотела кровь. Но обидчиков её не было здесь. Была только бесконечная, мокрая тоска Водяного и её собственная, невыносимая агония.

Я остановилась в десяти шагах. Холод во мне сконцентрировался в острый, тонкий кристалл.

— Отпусти её, — сказала я. Мой голос прозвучал негромко, но река на миг замолчала, прислушиваясь.

Водяной медленно повернул ко мне свои зелёные огни.

— Страж. Не твоя территория. Река — моя. Что прибило к моему берегу — моё. Уходи.

— Она не рыба и не брёвнышко. У неё есть имя. И боль, которая не твоя.

— Боль? — он издал что-то вроде хриплого смеха. — Я знаю её боль! Она в воде! В той воде, что заполнила её лёгкие, пока мужские руки держали её на дне! Она в холоде, что съел её плоть! Это моя боль! Моя вода! Моя жертва!

С каждым его словом душа в его руках билась сильнее, и в воздух прорывались обрывки её памяти. Мне не нужно было видеть картинку. Я чувствовала это:

Запах перегара и пота, грубый смех, разрывающий тишину ночного берега. Сковывающий ужас, когда понимаешь, что их много, а ты одна. Давящая тяжесть, нечеловеческая сила, рвущая ткань. Холодный ил во рту вместо крика. Последний взгляд на луну сквозь толщу чёрной воды и мужские силуэты, уходящие по берегу, спокойные, будто выкинули мусор.

Это не было видением. Это был яд, впрыснутый прямо в душу. Яд бессилия, унижения и предательства самым базовым законом — правом на жизнь.

Меня затошнило. Не от отвращения к ней. От абсолютной, леденящей несправедливости. От того, как легко мир Яви порождал такие вот… вечные, неисцелимые раны.

— Она не станет мавкой, — сказала я, и в моём голосе впервые зазвучала не ледяная уверенность, а сталь. — Она заслужила покой. Или месть. Но не вечную службу в твоём болотном царстве.

— Месть? — прошипел Водяной. — Их уже не найти! Они живые! Ты, Страж, знаешь правила! Нельзя! А покой? Какой покой может быть для той, чью душу вывернули наизнанку прежде, чем убить? Её покой — в служении мне! В такой же ненависти ко всему живому!

Он был прав в одном. Обычный переход для неё был невозможен. Её душа была не ранена — она была растоптана, осквернена и утоплена в грязи. Просто указать ей путь в Навь — значит отправить туда бушующую, заражённую бурю, которая отравит покой другим.

Я посмотрела на душу. Синий, яростный свет её ядра бился в такт моему собственному холодному сердцу. В этом свете не было ничего человеческого. Только чистая, первобытная боль, кристаллизовавшаяся в желание уничтожать.

И тогда я поняла. Я не могу её «исцелить». Не могу дать ей покой. Но я могу дать ей инструмент. Не месть живым — это против правил. Но…

— Отдай её мне, — сказала я Водяному.

— Зачем?

— Она не твоя добыча. Она — нарушение баланса. Такая боль, оставленная без присмотра, прожжёт дыру в границе. Я… позабочусь о ней. Дам форму её гневу. Но не здесь, у реки. В моём ведении.

Водяной задумался. Зелёный свет в его «глазах» мерцал. Он понимал, что эта душа — проблема. Что с ней не справиться. Что она может вырваться и тогда… кто знает.

— Что ты дашь взамен? — проскрипел он.

—