Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин. Часть 1 - Elen Bergman Страница 12

Первый шаг был сделан.

Кладовые оказались больше, чем Эвелин ожидала.

Она остановилась на пороге, медленно оглядываясь, будто не веря глазам. Полки тянулись вдоль стен, аккуратно заставленные сундуками и ящиками, а в воздухе стоял сухой, чистый запах — дерева, воска и чего-то ещё… ухоженного.

— Интересно, — протянула она. — Это кладовая или музей утраченных возможностей?

Сара несмело шагнула следом.

— Миледи… тут почти никто не бывает. Агнес говорит, что… «на потом».

— «Потом», — повторила Эвелин и приподняла бровь. — Весьма популярное слово. Особенно среди тех, кто ничего не решает.

Она подошла к ближайшему сундуку и открыла крышку.

Ткани.

Лён — тонкий, ровный. Шерсть — мягкая, тёплая. Сукно глубоких, насыщенных оттенков. А ниже — аккуратно свернутый шёлк, который поймал свет и будто насмешливо блеснул.

— О, — сказала Эвелин. — Значит, у меня всё это время был шёлк. Приятно узнать.

Сара выдохнула:

— Он… очень красивый.

— Он был бы ещё красивее, если бы его носили, — заметила Эвелин и закрыла сундук.

Дальше — посуда.

Медная, начищенная до тёплого блеска. Серебряные блюда, чаши, кувшины.

— Это… — Сара замялась. — Это для особых случаев.

— А мы, значит, жили в череде исключительно неособых, — сухо сказала Эвелин.

Она подняла предмет, заставивший её замереть.

— Сара… — медленно произнесла она. — Скажи мне, что это.

— Вилка, миледи.

— Я вижу, что вилка. Я не вижу,  почему  она здесь.

Двузубчатая, тяжёлая, добротная.

— И сколько их?

— Кажется… шесть. Нет… дюжина.

— Прекрасно. Мы могли есть как люди, но предпочитали страдать с ножами и ложками. Весьма благородно.

Сара вдруг улыбнулась — быстро, виновато, но искренне.

— Леди Фиона говорила, что это… излишества.

— А я скажу, что это удобство, — парировала Эвелин. — И удобство мы возвращаем в этот дом.

На другой полке стояли стаканы. Толстое стекло, тяжёлое, прочное.

— Стаканы… — тихо сказала Сара. — Их почти не доставали.

— Потому что, не дай бог, кто-нибудь насладится водой без опасений, что посуда треснет, — вздохнула Эвелин.

Она шла дальше, уже с растущим недоумением.

— Мыло, — произнесла она. — Благовония… Сара, объясни мне, как этим  не пользовались ?

— Говорили, что это… лишнее. Что скромность — добродетель.

Эвелин остановилась и повернулась к ней.

— Скромность, дорогая Сара, — сказала она спокойно, — это когда не хвастаются. А не когда живут хуже, чем могут.

Сара кивнула, будто впервые услышав это вслух.

Эвелин вдруг улыбнулась — уже иначе.

— Значит так. Во-первых, — начала она, загибая палец, — мне шьют новую одежду. Не одну. Во-вторых, детям. В-третьих…

Она внимательно посмотрела на Сару.

— Тебе тоже. Это платье на тебе честно отслужило, но я не намерена, чтобы рядом со мной ходили люди, одетые как тени.

— Миледи… — Сара растерялась. — Мне не положено…

— Мне положено решать, — мягко перебила Эвелин. — А я решила.

В этот момент в дверях показалась Агнес.

— Миледи… — начала она настороженно.

— Агнес, — тут же откликнулась Эвелин, — скажи мне, кто шьёт одежду в замке?

— Бэт, — ответила та после паузы. — Всегда шила она.

— Отлично. Бэт остаётся, — кивнула Эвелин. — И к ней добавляются ещё три женщины.

Агнес моргнула.

— Три?

— Любые, кто умеет держать иголку и не путает подол с рукавом, — уточнила Эвелин. — Пусть будут из деревни. Им заплатят.

— Но… раньше…

— Раньше, — перебила Эвелин, — здесь прятали вилки и берегли мыло. Мы не будем равняться на «раньше».

Она оглядела кладовые ещё раз — уже хозяйским взглядом.

— И ещё, — добавила она задумчиво. — Мы сошьём постельное бельё. И шторы.

— Шторы? Что это? — переспросила Сара.

— Увидите — спокойно сказала Эвелин. — Мне нравится, когда в доме есть свет. И когда его можно закрыть, если захочется.

Она посмотрела на них обеих.

— Этот замок слишком заброшен. Я намерена это исправить.

И в кладовых, где годами копилось «на потом», впервые стало ясно:

«потом» наконец наступило.

Эвелин уже сделала шаг к двери, ведущей в детские покои, когда снизу, со двора, донёсся гул голосов — не резкий, не шумный, а тяжёлый, будто люди говорили через усталость. Такой звук не бывает пустым.

Она остановилась.

— Сара… — негромко.

Сара выглянула в окно, всмотрелась, и плечи её чуть напряглись.

— Миледи, это бальи. Сразу несколько. И не с пустыми руками… но лица у них нерадостные.

Эвелин медленно выдохнула.

Внутри что-то чётко встало на место: вот оно, настоящее утро хозяйки.

— Я хотела к детям, но пойду к ним позже, — сказала она спокойно. — А этих — впусти. И вели подать тёплого питья. Не вина. Глаза Эвелин вдруг стали зеленого цвета.

Через несколько минут в зале стояли трое мужчин. Разные — по возрасту, по росту, по голосам, — но одинаковые в главном: каждый из них нёс на себе следы потерь. Они сняли шапки почти синхронно, словно заранее договорились не испытывать её терпение.

— Леди Маккена, — начал самый старший, с проседью в бороде. — Мы от трёх поселений. С берега, с долины и с верхних хуторов.

— Я знаю, откуда вы, — ответила Эвелин и жестом предложила им сесть. — Я не знаю только, зачем. Говорите.

Мужчины переглянулись. Тот, что помоложе, сглотнул.

— Горячка, миледи.

— Сколько? — сразу спросила она.

— Не так много, — тихо сказал третий. — Не все умерли, но работать могут не все. Стариков почти не осталось… и детей жалко.

Эвелин кивнула. Лицо её было спокойным, но в этом спокойствии не было равнодушия — только сдержанная, холодная собранность.

— Поля?

— Людей не хватает, — признался старший. — И семян. Если не посеем вовремя…

— …потом будет поздно, — закончила она за него. — Это я понимаю.

Она наклонилась чуть вперёд.

— Рыба?

Мужчины оживились, будто им позволили выдохнуть.

— С рыбой хорошо, — поспешил сказать один. — Сети целы. Море не подвело.

— Что делаете с уловом? — уточнила Эвелин.

— Солим.

— Сушим.

— Коптим.

— Отлично, — сказала она и впервые за всё утро позволила себе короткую, почти хищную улыбку. — Значит, не всё потеряно.

По её знаку внесли корзины и