Танго с ненавистным капитаном - Мария Павловна Лунёва Страница 14

Странный мужчина. Сложный. Непонятный. То злой, то неожиданно мягкий и даже чуткий. Больше двух лет уже друг друга знаем, а он все продолжает удивлять.

Гад, конечно, но такой порой замечательный.

Открыв посудомоечную машину, я брала с раковины грязную посуду и складывала все строго по отсекам.

Маэр остановился за моей спиной. Наблюдал. Его взгляд прожигал спину. Замерев, я обернулась и приподняла бровь.

— Спасибо за ужин, — сказал он наконец, вытирая руки о полотенце. — Мне пора.

— Не задерживаю. — Я растянула губы в улыбке. — Дверь знаешь где.

— Камелия, ну нельзя же так, — услышала меня мама. — Ну как вы можете вот так общаться друг с другом? И вместе грызетесь, и порознь ни дня не проводите. Да что же с вами двумя такое?

— Любовь на почве обоюдной ненависти, мама. — Я мило улыбнулась. — Не лезь, я прошу. Думай о Петунии. Твоя цель — она...

Я поводила перед ее лицом ладонями, словно совершая гипнотический сеанс.

В ответ она стеганула меня полотенцем по заду.

— Пошла отсюда в комнату, сама все уберу. А ты, Маэр, не слушай ее. Она у нас порой чудит. И радуй меня чаще. Да к завтраку приходи. Живешь один и, уверена, даже не готовишь ничего по утрам, — она не сдавалась. — А я тебе и оладьи пожарю, и блинчиков... Ками сделает. Они у нее такие тонкие получаются. Сладкие.

— Ой все, — фыркнув, я предпочла по добру по здорову убраться из кухни.

Следом прошмыгнул и Маэр. Он тоже сбегал от щекотливой темы и даже не таился.

— Так мне ждать тебя с утра? — мама шла за ним по пятам.

— Уважаемая тэу Роза... — начал было он.

— Я жду. — Она сложила руки на груди, загоняя его в угол.

— Ну разве что на блинчики, — помялся он.

— Я ради тебя их жарить не собираюсь, — вмешалась я, выглянув из комнаты.

— Эван! — Голос мамы сотряс стены.

Папа выглянул из комнаты с братиком на руках.

— Прости, родная, Маэра я уважаю, но не буду ему жарить блинчики.

Мама развернулась к нему, грозно засопев. Воспользовавшись моментом, Маэр схватил куртку и с громким «Приятной ночи» смылся за дверь.

Только и слышно было, как он шлепает по лужам под дождем, сбегая по ступеням к зоргару.

Засмеявшись, я вернулась на кухню и замерла у окна. Легко различила его силуэт. Маэр открыл дверь и обернулся. Скользнул по мне взглядом, кивнул и упал на водительское сиденье.

Послышался гул антигравитационной платформы. Зоргар мягко оторвался от земли, взлетел на небольшую высоту и скользнул вперед в сторону дороги.

— Все ворчишь, что он тебе не нравится, а как уходит, так у окна стоишь, взглядом провожаешь, — раздалось за спиной.

— Нет, папа, даже и не мечтайте. Скорее звезда всем на голову упадет, чем я стану женой Маэра. У нас с ним обоюдная ненависть, комфортная как для него, так и для меня.

— Да он тебе корочки отдает. Не ведет себя так человек, если...

— Он не человек, папа, он орш... И хватит об этом. Устала, еле на ногах стою. Я спать…

... За окном стучал дождь. А я опять не могла заснуть. Сидела, прижав колени к груди, и смотрела, как капли оставляют мокрые следы на запотевшем стекле. В такие ночи воспоминания приходили сами.

Тогда окна зоргара тоже запотели. Снаружи гоготали парни... В ушах все еще стояло мерзкое улюлюканье, когда Тифо выкинул меня на холодный пол металлической платформы. Он отлюбил меня так быстро, что я даже туфли потерять не успела. Ничего не чувствовала, кроме холода.

Он зло выругался и швырнул в мою сторону банку с пойлом.

... Целка…

Это все, что я тогда услышала от него. Поднялась, кое-как одернула короткое платье и пошла в сторону дома.

А перед глазами все еще стояли эти запотевшие стекла.

Что бы я тогда делала без Белладонны? Наверное, умом бы тронулась. Вместо крови, о которой рассказывали шепотом все девчонки, на бедрах были синяки и мерзкая слизь, которая очень быстро засохла и превратилась в корочку. Я долго смывала ее с кожи, раздирая все мочалкой.

Ни боли... Нет, физически я практически ничего не почувствовала там. Помнила лишь, как его руки грубо давили на бедра, как он пытался протиснуться. Я орала, билась и дрыгалась, мешая ему. Он приложился кулаком между моих лопаток.

Эту боль, выбивающую воздух из легких, я тоже сохранила в памяти.

И более ничего... Лишь сковывающий душу холод, который не отпускал до сих пор. Я все не могла согреться, постоянно кутаясь в одеяла.

Нашу историю про "пипетку", которую я разнесла по подругам, приняли на ура, поверили. Тифо, на радость мне, молчал. Больше никогда не появлялся у моего дома. Но от этого легче мне не становилось. Парни по-прежнему бегали за мной. И даже больше. Посчитав, что я бросила сынка начальничка, я даже как-то подросла в их глазах.

Но... Я уже не могла на них нормально смотреть. Стоило мне ощутить, как они распускают свои руки, внутри срабатывал некий щелчок, и я начинала подло мстить им всем за то, что не спрашивают дозволения прикоснуться. За то, что считают нормой лезть целоваться, когда тебе даже не намекали на согласие.

Я мстила им всем за себя, играла и бросала, чтобы задумались...

Да, я стала злой, жестокой, циничной.

И понимала это, но сделать с собой ничего не могла.

Меня сломали, жизнь разрушили, лишили будущего. Я ненавидела ту грязь, что смывала с себя под душем. Ту гадость, в которой извозил меня Тифо.

Казалось, что вся она каким-то образом проникла в душу, и теперь там все смердит вонью.

Если бы не Белла... Я уже не могла без нее, без наших разговоров. Она единственная, перед кем я могла по-настоящему открыться. Рассказать, о чем сердце болит, подробно, не умалчивая о деталях, услышать ее заветное «все наладится, все пройдет».

В такие ночи я всегда звонила ей. Порой мы болтали до самого утра, и становилось легче...

Всегда...

Дождь за окном усиливался. Я провела пальцем по холодному стеклу, оставляя мокрый след.

Куда же ты пропала, сестренка?

Взяла планшет, проверила сообщения — снова ничего.

Глава 15

Я не поняла, как уснула. Просто в какой-то момент отключилась. Последнее, что запечатлелось в памяти, — стук дождя по крыше и яркая вспышка молнии. А еще след от ладони на запотевшем стекле.

...Среди ночи меня разбудил резкий вибрирующий звук. Противный такой. Открыв глаза, не могла понять,