Яга. Страж Нави - Ева Найт Страница 17

Я опустила раковину. Вода из неё вылилась обратно в реку с тихим плеском.

— Ты помнишь? — спросила я, и мой голос в тишине прозвучал гулко. — Ты помнишь его лицо? Запах того хлеба? Не страх, а доброту?

Зелёные огни Водяного замерли. Вся его корявая фигура будто осела. Вода вокруг него затихла.

— Старик… с седыми бровями… Руки в узлах… Хлеб пах дымом… — он говорил обрывочно, будто пробуждаясь от долгого сна. — Он… не боялся. Жалел. Говорил… «отче»…

— И что случилось потом? — мягко, но настойчиво повела я его дальше. — Что стало с этой добротой?

Образ в моём сознании сменился. Время ускорилось.

Старик умирает. Его сын, прагматичный и суеверный, продолжает приносить дары, но уже без тепла. Со страхом. «На, дух, не вреди». Потом внук, который боится ещё больше и для верности добавляет к хлебу первую курицу. Правнук, уже считающий это обязательным обрядом, приносит барана… Пока однажды некий жрец, ищущий власти, не находит древние записи и не провозглашает: «Дух требует первенца! Иначе он разгневается!

Петля затягивалась. Тепло сменилось долгом, долг — страхом, страх — ужасом. И с каждой «жертвой» Водяной, хоть и становился сильнее, забывал ту самую, первую искру. Забывал, чего он жаждал на самом деле. Не крови. Внимания. Не рабского страха, а признания.

Я показала ему это. Не словами. Пропустила через себя тот самый поток памяти, что шёл от раковины, и направила его к его зелёным огням.

Водяной застонал. Звук был похож на скрип тонущего корабля. Он сжался, коряги в его теле затрещали.

— Забыл… Я забыл… Зачем… Зачем я это принимал? Кровь… она горькая… Холодная… А то… то было тепло…

— Тебе не нужна мёртвая девушка, — сказала я, подходя на шаг ближе. Теперь вода доходила мне до щиколоток, леденя кожу. — Тебе нужно, чтобы о тебе помнили. Чтобы приходили не раз в поколение с дрожью в коленях, а часто. С дарами, с песнями, с разговорами. Чтобы твоё имя произносили не шёпотом ужаса, а с уважением. Как имя старшего, покровителя.

Он поднял на меня свою бесформенную «голову».

— Как? Они боятся. Они знают только один язык — язык угроз.

— Мы дадим им новый язык, — сказала я. — Язык договора. Живого. Девушка, которую они готовятся отдать, станет твоей… жрицей. Твоим голосом среди людей. Она будет собирать дары — настоящие, хорошие: мёд, полотно, лучшую выпечку, песни в твою честь. И приносить тебе. Каждый год. Не по принуждению. По договору. Ты получишь в сто раз больше внимания, чем от одной тихой смерти в омуте.

Я вытащила багровый клубок. Призрачный свет от него озарил чёрную воду.

— Её страх… мы превратим его в долг. А долг — в ритуал. Ритуал, который будет питать тебя правильно. Без горечи. С тем самым теплом, которое ты забыл.

Водяной молчал. Зелёные огни мерцали, отражаясь в воде. Он думал. Вспоминал. Взвешивал. Я видела, как в его тёмной, аморфной сущности борются привычка, гордость и та самая, давно задавленная тоска по простому человеческому теплу.

— А если… если они обманут? Откажутся? — наконец пробурчал он.

— Тогда я вмешаюсь, — сказала я твёрдо. — Не как мстительница за них. Как страж договора. Твоя жрица будет под моей защитой. А поток даров — под моим наблюдением. Нарушение будет караться… не твоим гневом. Нашим. — Я сделала ударение на последнем слове.

Это был риск. Я ставила себя на одну доску с ним. Не выше. Не ниже. Рядом.

Он это понял. Зелёные огни сузились.

— Нашим… Ты так уверена в своей силе, девочка-страж? И в силе того, кто стоит за твоей спиной?

Он почуял Кощея. Конечно.

— Да, — ответила я, не моргнув глазом. — Мы уверены. В нашей силе. И в разумности нашего предложения.

Наступила долгая пауза. Ночь вокруг нас сгущалась. Наконец, Водяной медленно, будто с болью, выпрямился.

— Хорошо. Я согласен… на пробу. Один цикл. Год. Я получаю обещанную дань — не кровь, а дары и почести. Если поток богат и постоянен… обет будет изменён. Навсегда. Если нет… — он не договорил, но угроза повисла в воздухе, тяжелая и мокрая.

— Договорились, — кивнула я. Во рту был привкус железа — не крови, а напряжения. — Через три дня, на ущербной луне, будь готов. Ты услышишь новые слова. И увидишь новую жрицу.

Я развернулась и пошла прочь, оставляя его раздумывать над сломанными воспоминаниями и неопределённым будущим. Спиной я чувствовала его взгляд — уже не враждебный, но ещё и не доверчивый. Заинтересованный.

Когда лес поглотил меня, я остановилась, прислонилась к сосне и впервые за весь разговор позволила себе задрожать. Не от страха. От колоссального психического усилия. Вести переговоры, держать в уме память веков, одновременно быть дипломатом, психологом и магом…

Из тени сосны, беззвучно, возник Кощей.

— Ты была… адекватна, — произнёс он после минутного молчания. В его безголосом тоне я уловила высшую степень похвалы. — Особенно в конце. «Нашим гневом». Хороший ход. Создаёт коалицию.

— А он согласился, — выдохнула я.

— Он согласился на испытание. Самое сложное впереди. Уговорить деревню. И главное… уговорить саму девушку взвалить на себя этот груз. Её долг будет тяжелее смерти. Смерть — это конец. Долг — это вечное «пока».

Он был прав. Но первый, самый важный шаг был сделан. Я говорила с духом воды на его языке — языке памяти. И он услышал.

— Я справлюсь, — сказала я, больше себе, чем ему.

Кощей кивнул, и в его кивке было что-то новое — не оценка, а уверенность в моих словах.

— Знаю. Теперь иди. Тебе нужно готовить послание. И… отдохнуть. Завтра начнётся самое трудное.

Он растворился, оставив меня одну с тишиной леса и далёким, влажным шепотом реки, в которой теперь звучала не только тоска, но и смутная, забытая надежда.

Глава 15: Послание, сотканное из тумана

Слова Кощея «уговорить девушку» висели в воздухе тяжелее багрового клубка. Как говорить с тем, кто жив? Я — существо границы. Моё слово — для мёртвых или для тех, кто