Ксения Чуева. Шепот касания - Эва Гринерс Страница 20

Я невольно подалась вперёд.

— Ви́дением? Как у меня?

— Нет, Ксения Дмитриевна. Хотя, безусловно, этот дар одного рода с вашим. Я не вижу разных путей, не вижу будущего во множестве. Я вижу… одну линию. Только свою судьбу. И иногда — тех, кто в ней присутствует.

Он говорил ровно, почти бесстрастно, но я чувствовала: каждое слово он давно уже выстрадал и выверил.

— Первое видение случилось, — продолжил он, — в тот день, когда монахи начали ритуал. Когда они… пытались извлечь вас и других девушек из вашего времени. Я тогда был в Петербурге, уже служил в спецотделе Константина Петровича. И вдруг — среди обычного дня — словно что-то оборвалось. Меня повело… я не знаю, как описать. Тело осталось здесь, а сознание — нет. Я увидел вас.

Я вздрогнула.

— Меня?

— Вас. Только вас одну. Вы стояли… в незнакомом для меня месте. Там было много света, странные предметы, которых я прежде не видел. Вы смотрели прямо перед собой — так, будто пытались что-то понять. И я знал: это связано со мной. С моей судьбой. Что вы — часть её.

Он замолчал на мгновение, и я вдруг ясно представила: молодой офицер, среди шумного города, внезапно остановившийся посреди улицы, потерявший связь с реальностью, потому что где-то далеко, через столетия, стояла я и смотрела прямо на него. От этого с ума можно было сойти.

— С этим видением я пошёл к Победоносцеву, — тихо сказал он. — Признался в том, что у меня, вероятно, есть… кое-какие способности. Что я видел девушку, которая ещё не существует в нашем времени, но появится. Он выслушал. И сделал мне выговор.

— За что?

— За то, что я молчал ранее. Счёл, что подобные вещи нельзя скрывать, если они могут иметь отношение к борьбе с бесовщиной. Но… вскоре выяснилось, что пользы от меня немного. Впрочем, я и безо всяких проверок знал, что это так. Потому и молчал. Я видел только вас. Линейно. Без лишних обстоятельств, без объяснений.

— И потому вы молчали теперь? — начала я.

— Да.

Я покачала головой.

— Нет. Не потому. Я понимаю.

Он чуть нахмурился.

— Понимаете?

— Потому что неизвестно, что это значит. Кто я в вашей судьбе. Зачем. Чем всё закончится. — Я слабо усмехнулась. — Признаться в таком — значит признать, что ваша жизнь каким-то образом связана с женщиной, появившейся из… небытия. Да ещё и неясно, к добру ли.

Он посмотрел на меня странно — слишком быстро согласился:

— Именно так.

Это поспешное согласие меня насторожило, но я не стала развивать мысль. Вместо этого спросила:

— А раньше? До того ритуала. Вы чувствовали что-нибудь подобное?

Он чуть расслабился — эта тема явно была ему проще.

— Да. Но слабее. Когда я был ребёнком, у нашей семьи был духовник. Он говорил моим родителям, что во мне есть… особая восприимчивость. Не болезнь, не фантазия — именно восприимчивость. Называл это тонкой материей. Он просил иногда отпускать меня в монастырь, где он служил. Когда я подрос, меня стали привозить туда на недели. Летом — на целые месяцы.

Я невольно представила: мальчик Матвей — с детской открытостью, смеющийся, светло-рыженький, славный.

— И как вы там жили?

Он впервые за весь разговор слегка улыбнулся — и эта улыбка сделала его вдруг моложе, почти тем самым мальчиком.

— Как попало. Признаться, я так и не понял системы моего нахождения там. Часть времени — как обычный деревенский мальчишка. Я подружился с ребятами из ближнего селения: мы бегали в лес, ловили рыбу в речке, лазили по оврагам. Возвращался к монахам оборванный, в грязи, с коленями, сбитыми до крови.

— Трудно представить, — тихо улыбнулась я.

— Мне тоже теперь, — ответил он. — Но тогда это было так обычно. Гораздо веселее, чем в городе. А иногда мне велели не покидать монастыря.

— Монахи?

— Да. Отец Филарет и ещё двое старцев. Они учили меня… тишине. Это, пожалуй, самое точное слово. Меня заставляли часами сидеть в келье без движения. Следить за дыханием. Повторять короткие молитвы, пока мысли не стихнут. Иногда — смотреть на огонь лампады, не моргая. Иногда — вслушиваться в звуки ночи.

Я слушала, почти не дыша. Передо мной возникала странная картина: ребёнок, которого тренируют, настраивают как… какой-то инструмент.

— Они говорили, — продолжил Матвей, — что моё сознание может выходить за обычные пределы. Что если не научить меня удерживать его, я могу… потеряться. Или сойти с ума. Потому меня учили якорям. Телесным ощущениям, молитве, внутреннему вниманию. Позже… появились первые видения. Короткие. Несвязные. Чужие лица, места, которые я никогда не видел. Я считал это просто странностями. Пока не увидел вас.

Он сказал это так спокойно, что от этого стало ещё тревожнее.

Я помолчала, переваривая услышанное. Затем спросила:

— Отец Филарет… долго пробудет здесь?

— Вероятно, несколько дней. Монахи сейчас совершают службы в том доме. Читают очистительные молитвы, освящают комнаты, где происходили ритуалы. — Он посмотрел на меня внимательнее. — Вы хотели бы поговорить с ним?

— Да. — Ответ вышел быстрее, чем я успела подумать. — Мне кажется… мне это нужно.

Он кивнул, будто ожидал.

— Мы можем поехать туда сейчас, если вам угодно. Они ещё не закончили, вероятно будут читать всю ночь.

Я прислушалась к себе — и поняла: нужно ехать, иначе не усну.

— Да, — сказала я. — Сейчас.

Он встал, помог мне подняться — его рука на мгновение коснулась моего локтя, и от этого прикосновения по телу прошла тихая дрожь, совсем не похожая на страх. Я не поняла — мои это были ощущения или я своим сенсором уловила чувство Матвея.

Мы молча прошли в переднюю. Через несколько минут уже были в экипаже. Лошади тронулись, колёса мягко зашуршали по ночной мостовой. За окнами тянулся тёмный город — редкие фонари, чёрные силуэты домов. Я сидела напротив Матвея, и между нами снова было то же пространство — но уже наполненное сказанным.

— Вы не боитесь возвращаться туда? — тихо спросил он.

Я покачала головой.

— Всё позади. Если и боюсь, то не этого дома.

Он долго смотрел на меня, потом едва заметно кивнул.

Экипаж свернул в знакомый переулок. Впереди, за поворотом, уже должен был показаться тот самый дом — тёмный, проклятый, но теперь окружённый молитвой.

В холле было тепло и тесно от воскового духа. Свечи горели всюду — на подоконниках, на узкой лавке, перед иконами — их привезли сюда очень много; огоньки колыхались от каждого движения воздуха, и по стенам шли мягкие золотые тени. Где-то рядом тихо постукивало кадило, и в дымке