Аптекарша-попаданка. Хозяйка проклятой таверны - Диана Фурсова Страница 3

— Чёрт… — прошипел он. — Зараза!

Марина, не думая, шагнула к нему.

— Дай сюда.

— Не трогай его! — рявкнул сборщик. — Ещё проклянешь.

Рейнар не вмешался. Только наблюдал.

Марина взяла руку дозорного осторожно, оценивая рану. Порез глубокий, но не критичный. Грязь. Ржавчина. Риск инфекции.

— Нужно промыть, — сказала она, уже двигаясь к кухне. — Вода есть.

— Ты что творишь? — буркнул дозорный, но пошёл за ней, потому что кровь капала на пол.

Марина нашла ведро, вылила часть воды в миску, добавила щепоть соли — хоть какая-то дезинфекция. Нашла тряпку, кипятком обдала её, насколько могла.

Руки работали сами — те же движения, что и в аптеке, только инструментов меньше, а страх рядом больше.

— Терпи, — сказала она.

— Я не девчонка, — огрызнулся дозорный, но когда Марина промыла рану, он всё равно зашипел от боли.

Марина нашла в кладовой настойку — в бутылке было что-то прозрачное с резким запахом. Алкоголь? Скорее всего. Она плеснула чуть-чуть на край раны.

Дозорный выругался так, что у Марины уши заложило.

— Если будет краснеть и опухать — завтра ко мне, — сказала Марина автоматически. — И перевязку менять.

— К тебе? — Сборщик заглянул в кухню и скривился. — Да к тебе никто и не ходит.

Марина выпрямилась. Встретилась взглядом с Рейнаром.

Он смотрел уже иначе. Не мягче — нет. Но внимательнее. Как человек, который увидел действие, а не слова.

— Завтра ко мне не приходите, — сказала Марина, сама не ожидая от себя такой твёрдости. — Приходите сейчас. Я… я расплачусь не сразу. Но я могу открыть таверну. Я могу готовить. Лечить. Привлечь людей. Я… — она запнулась, потому что понимала, как жалко это звучит, — я могу сделать так, чтобы здесь снова ночевали.

Сборщик расхохотался:

— Здесь? Ночевали? В проклятом очаге? Да ты сама-то слышишь себя?

Рейнар не смеялся. Он сделал шаг ближе к Марине — слишком близко. Она ощутила тепло его тела, запах мокрой кожи и металла. Он был огромен рядом с ней, и это почему-то одновременно пугало и… успокаивало, как стена в бурю.

— Вы хотите, чтобы люди здесь ночевали? — спросил он тихо.

Марина кивнула, не отводя взгляда.

— Тогда вы либо очень смелая, Элина Ротт… — Рейнар наклонился ещё ближе, и его голос стал почти шёпотом, — либо очень глупая. Или… — пауза, — вам есть что доказывать.

Марина почувствовала, как щеки вспыхнули. Не от флирта — от злости на то, что её снова оценивают.

— Мне есть что выживать, капитан, — сказала она так же тихо. — И мне нужна эта таверна.

Рейнар выпрямился.

— Сегодня я вас не арестую, — произнёс он холодно, будто делал одолжение. — Но я вернусь. И если на моём тракте пропадёт ещё один человек… — он посмотрел на печь, и в этом взгляде мелькнуло что-то тёмное, — я сожгу этот дом до камня. Вместе с тем, кто его держит.

Сборщик раздражённо щёлкнул языком:

— Ну так что, платёж?

Марина стиснула пальцы.

— Дайте мне неделю.

— Неделю? — сборщик поднял брови. — Ха! У тебя нет недели, девка.

Рейнар повернулся к нему.

— Неделя, — сказал он таким тоном, что даже сборщик сглотнул.

Тот буркнул:

— Ладно. Неделя. Но я приду через три дня с напоминанием. И… — он ткнул пальцем в Марину, — не вздумай сбежать.

Когда они ушли, таверна будто снова выдохнула. Тишина вернулась, но теперь она не была пустой — в ней жили угрозы, долги и чужие серые глаза.

Марина закрыла дверь и опёрлась на неё спиной.

«Неделя», — повторила она про себя, как рецепт: семь дней, чтобы сделать невозможное.

Она заставила себя действовать. Перевернула столы. Протёрла стойку. Нашла тряпки. Сдвинула мусор в угол. Вытрясла из мешка муку, выбросила плесневелое.

Каждое маленькое движение было победой. Крошечной, но настоящей.

И всё же печь оставалась холодной. Вода в миске покрывалась льдом быстрее, чем она успевала её использовать. И из кладовой время от времени доносился шорох, будто кто-то шаркал босыми ногами по зерну.

К вечеру Марина была мокрая от пота, усталая и злая. Но зал стал чуть чище. Столы стояли на месте. На стойке лежала чистая тряпка. Это было смешно — радоваться чистой тряпке, когда вокруг проклятие и долги.

Но Марина радовалась.

— Ладно, — сказала она вслух, обращаясь не то к себе, не то к дому. — Мы справимся.

В ответ где-то в глубине таверны скрипнула доска.

Марина замерла.

Свет за окном погас быстрее, чем должен был — будто вечер упал на тракт тяжёлой мокрой шкурой. Ветер усилился. Таверна застонала старыми стенами.

Марина зажгла свечу и поставила её на стол рядом с собой. Нашла ключ, проверила засов на двери.

— Никто не войдёт, — пробормотала она. — Никто.

Шёпот из кладовой стал явственнее. Теперь в нём слышалось что-то похожее на слово. На имя.

«Хо-зяй-ка…»

Марина сглотнула и встала, держа свечу перед собой.

— Кто здесь?

Ответа не было. Только сквозняк прошёл по залу — и свеча дрогнула.

Марина сделала шаг к кладовой… и в этот момент дверь за её спиной хлопнула.

Не от ветра. Слишком резко. Слишком точно.

Марина обернулась — и увидела, как засов сам собой пополз в сторону. Железо скрежетнуло, будто когти по стеклу. Ключ в замке повернулся без руки.

Дверьзакрылась.

Снаружи раздался глухой удар — будто кто-то прижал её всей массой.

Марина бросилась к двери, дёрнула ручку.

Не поддалась.

Она ударила плечом — бесполезно. Дверь держала так, будто её заковали.

Марина схватила ключ — и тут же ощутила, как он холодный до боли. Пальцы обожгло морозом. Она попыталась повернуть — ключ не двигался. Как будто замок стал единым с деревом.

Позади неё в зале раздался тихий, довольный скрип — как если бы дом улыбнулся.

И шёпот, уже совсем близкий, выдохнул ей в ухо:

—Хозяйка вернулась…

Марина медленно повернулась.

Свеча в её руке вспыхнула голубым — чужим, мёртвым огнём.

А из темноты, между столами, будто отделилось движение.

Не человек. Не тень.

Дом.

И он закрыл её внутри.