Я знаю, как тебя вылечить (СИ) - Лариса Петровичева Страница 3

Глава 2

Я проснулась от скрипа – металлического, похожего на движение по ржавым рельсам. Это оказались колесики капельницы, которую медсестра аккуратно подкатила к моей койке.

В голове проплыли обрывки воспоминаний: вот мелькнул зал суда, появилось багровое лицо прокурора, прогремел его крик, а потом пришел леденящий холод чужой руки на горле и тот самый светящийся червь.

Страх, острый и животный, сжал желудок. Но рядом с ним шевелилось что-то еще – острое ледяное любопытство. То самое, что заставляло меня в детстве разбирать отцовские карманные часы, несмотря на запреты.

– ...абсолютно уникальный случай, сэр Рэвенкрофт.

Голос был смутно знаком. Бархатистый, с легким, почти неуловимым акцентом, который выдавал в нем выходца с континента или человека, долго там жившего. В нем не было ни капли подобострастия, которое обычно слышится в голосах тех, кто говорит с моим отцом, только ровная вежливая уверенность.

– Уникальный, говорите? – голос отца звучал, как туго натянутая струна, готовая лопнуть. – Она чуть не умерла у меня на глазах, доктор Дормер. Я видел, как ее буквально выкручивало изнутри. Это вы называете уникальностью?

Доктор Дормер. Имя село в сознании, колючее и цепкое, как репейник.

– Я называю так проявление редчайшего дара, – продолжил доктор Дормер. – То, что случилось с вашей дочерью – не эпилепсия и не истерия, как поспешили заключить мои коллеги. Это был телепатический резонанс с артефактом проклятия.

– Артефактом? – в голосе отца прозвучало ледяное неверие. Он, атеист и рационалист до мозга костей, терпеть не мог разговоров о тонких материях. Для него магия, не одобренная Королевским Алхимическим Обществом и не применяемая на благо промышленности, была уделом шарлатанов и сумасшедших.

– Да. Сильное, направленное проклятие, произнесенное с искренней, бешеной ненавистью,  это не просто слова, сэр Рэвенкрофт. Это выброс энергии. Неструктурированной, хаотичной, но наделенной смутным намерением. Особенно если проклинающий бессознательно обладает хоть каплей врожденной чувствительности, как ваш господин Эштон.

– Эштон? Этот выскочка? – отец фыркнул, но в его тоне появилась тревожная нота. Он уважал только силу, и если сила эта оказывалась иррациональной – это было в тысячу раз хуже.

– Именно. Его проклятие, адресованное вам, было заряжено как раз такой энергией. Но вы – личность слишком цельная. Ваша психика, ваша воля – они как бронированный сейф. Проклятие не нашло щели в вас, но обнаружило его в самом близком к вам существе, чья душевная организация в тот момент была, простите, более проницаемой. Ваша дочь волновалась за вас, ее защитные барьеры были ослаблены. Проклятие переориентировалось. Оно не убило ее сразу и инкубировалось.

Я чуть не дернулась на кровати от этого слова. Вспомнился мерзкий светящийся червь и меня окатило холодом.

– Оно сформировало внутри нее квазиразумный конгломерат, – продолжал доктор Дормер, и в его голосе послышался оттенок профессионального, почти клинического интереса, от которого стало еще страшнее. – Сгусток магии, программирующий тело на самоуничтожение через болезнь. Опухоль, например, или отказ органов. Одним словом, то, что деревенщины называют порчей. Мисс Рэвенкрофт, по счастливой случайности, сама обладает уникальным свойством. Ее собственная энергетическая матрица притягивает такие сгустки. И, что важнее, может их изолировать и извлечь.

Наступила пауза. За окном каркнула ворона, словно подтверждала сказанное.

– Вы хотите сказать, – медленно, отчеканивая каждое слово, проговорил отец, – что моя дочь... Господи, помилуй, губка для проклятий?

– Скорее хирург для болезней, рожденных ненавистью. Их экстрактор. Таких, как она, в мире  единицы. Я за пятнадцать лет практики встречал двоих. Один сошел с ума. Второй не выдержал контакта. Ваша дочь уникум. Она пережила экстракцию с невероятной легкостью. Словно стрижку ногтей.

– Экстракцию? – переспросил отец. – То, что вы сделали с ней в операционной?

– Да. Побочный эффект вызвал артефактный резонанс, который едва не разрушил половину блока. Когда живое проклятие такого калибра уничтожается, высвобождается энергия. И мисс Рэвенкрофт сейчас является... ну, скажем так, незакрытым контуром.

– Что?

– Ее собственное поле дестабилизировано, – продолжал доктор Дормер. –  Любой сильный внешний магический импульс на улице – случайный выброс с фабрики амулетов, ритуал какого-нибудь салонного медиума, даже просто мощная ссора на эмоциях – может запустить цепную реакцию. Конфликт сил может разорвать ее изнутри, как паровой котел без клапана.

Я невольно приоткрыла глаза, но тут же прикрыла их, увидев лишь полоску тусклого света из-под век и смутные силуэты у окна.

– И вы предлагаете держать ее здесь, в этой лечебнице для лунатиков и одержимых? Как подопытного кролика? – голос отца зазвенел сталью.

– Я предлагаю спасти ей жизнь и дать ей шанс научиться контролировать этот дар, – ответил Дормер без тени обиды. – Мне нужна ассистентка. Тот, кто может видеть то, что не вижу я. Чувствовать проклятие до его материализации. Ее навык ключ к спасению многих жизней. А мой опыт – ключ к ее выживанию. Пока я не найду способ стабилизировать ее состояние, покидать стены особого отделения госпиталя Святой Варвары для мисс Лины смертельно опасно. Здесь, по крайней мере, стены пропитаны подавляющими рунами, и есть я.

– Вы? – отец снова фыркнул. – Послушайте, да кто вы, собственно, такой, чтобы распоряжаться судьбой моей дочери? Я не видел вашего имени в реестре практикующих врачей Лондона!

– Мое имя есть в других реестрах, сэр Рэвенкрофт, – с достоинством ответил доктор. – Тех, что ведет не министерство здравоохранения, а Комитет по сверхъестественным явлениям при Тайном совете Ее величества. Я здесь по контракту. И сейчас у меня нет времени для дипломатии. У меня в палате на третьем этаже умирает ребенок, на которого навели сглаз в попытке вымогательства у его родителей. Болезнь прогрессирует с чудовищной скоростью. Мне нужна помощь мисс Рэвенкрофт, один я не справляюсь.

В его голосе впервые появилось что-то кроме холодной уверенности – настоящее нетерпение. Оно прозвучало убедительнее любых клятв.

Отец молчал. Я слышала его тяжелое сдавленное дыхание. Он проигрывал –  не в зале суда, где можно апеллировать к логике и закону, а на поле, правила которого были ему враждебны и непонятны.

– Она только что очнулась, – наконец выдавил он, и это прозвучало не как возражение, а как слабая попытка выиграть время.

– Тем лучше. Первый контакт после инцидента – самый информативный. Мисс Рэвенкрофт, – доктор Дормер внезапно обратился ко мне, и я поняла, что притворство было бессмысленно. Он знал, что я не сплю. – Я знаю, вы в сознании. И